Купеческий сын и соловей

Жил-был купець и помер, у купця остался сын, тот стал возростать. Стали ребятишка его звать рубить дров, купецького сына. Он говорит: «Маменька, я пойду дров рубить». Она ему говорит: «Купеческий сын, какой ты дровороб будешь?» А он говорит:«Спустишь — пойду, не спустишь — пойду». Он и пошол с малыма ребятамы дров рубить, не доложался больше матери. Пришол дров рубить, налетел соловей оценно красив, нацял соловья йимать, йимал, йимал, дров не нарубил, соловья не поймал. Ребятишка походят домой в деревню, ему пойти надо.

Ну, домой пришол, мать говорит: «Што, нарубил ли дров?» «Нет, — говорит, ён говорит, — какой рубить дрова — налетел соловей оченно красив, йимал, йимал, поймать не мог, ребятишка пошли домой, и я домой». Мать говорит: «Не йимай соловья, — говорит, — если поймаэшь, не будешь щяслив». Потом на второй день ребята походят, его опеть зовут. Ён опеть даваэтця у матери, што «отпусти меня дров рубить». Мать говорит: «Какой ты будешь дровороб, купечеський сын». Ну, он говорит: «Спустишь, пойду, не спустишь, пойду». Опеть и ушол с ребятамы. Ну, и пришол дров рубить. По второй день эщо красивеэ соловей прилетел.

Вот, он йимал, йимал и поймал соловья; поймал понёс домой. Принёс к матери, мать говорит: «Поди, продай соловья». Он шол на рынок и говорит сам сиби, думаэт: «У меня денег есь, куда мне с деньгамы, сойду снесу царю в подарках». Снёс царю в подарках, а царь его пожаловал его чином, барином выбрал над кресьянмы (думчим боярином, над кресьянмы, значит, роспоряжатьця). Ну, вот этым кресьянам не захотелось ему покорятьця, надо им его сказнить. Ну идуть дорогой и говорят самы с собой, што «не охвота нам ему покорятьця, надо его сказнить». Этот соловей им повёрьнетьця (поверьнётця) старушкой и говорит: «Подите, скажите царю, он хотел достат лань златорогу с чистого поля, ему не достать: ёна его забьёт, залягаэт». Ну, вот оны доклад сделали царю, эты кресьяна, што хочет думчий боярин достать лань златорогу с чистого поля. Он послы послал за ним за думчим боярином: «Подите, приведите его сюды, што он с кресьянмы думу думаэт, а не с царём, хочет достать лань златорогу с чистого поля». Ну, вот его привели; пришол к царю, царь и говорит ему: «Если не достанешь лань златорогу с чистого поля, так голова твоя на плаху». Он пошол к маменьки, закручинился, запецялился.

Стретат его мать: «Што ж ты кручинен, печален?» — «Што ж мне не кручиниться, не печалитьця, што я с кресьянмы не думал думы, не говорил ничого, оны насказали царю, што я хотел достать кобылицю-лань златорогу с чистого поля, гди же мни достать?» Мать говорит:«Это не служба — службишко, служба вперёд будет. Богу молись да спать ложись, умил соловья поймать, так умеэшь и погоревать, утро мудро, день прибыточен», — мать скаже. Мать, значит, волшевьниця была; вышла на крыльце, смахла тонким полотном: налетело трицять два сокола, оввернулось трицять два молодьця (значить, повернулись молодцямы): «Што, сударыня, делать?» — «Пригоните лань златорогу с чистого поля; к утру, к свету на царьский двор приставьте». Оны и пригнали. Царь вышел поутру на волхон и весьма эще его возлюбил. «Вот ему», — говорит царь: еще больший чин ему прибавил, эщо больше кресьян ему дал под стражу. Ну, опеть эты кресьяна пошли на роботу и говорят, што надо казнить его, куда-нибудь, штобы он не был. Ну, вот этот соловей старушкой опеть повёрнетьця и к им встрету идёт. «Што вы, кресьяна, думаэте?» — опеть у иих спрашиват.«А што, старый чёрт, што говорила, то он и исполнил». А она опеть им говорит: «Да што, — говорит, — люди людям век помогают; пойдите, говорит, скажите царю, — говорит, — он хотел достать кобылицю златыницю, с трицяти пети жеребьцямы, ему не достать, его забьють, — говорит, — жеребьци в поли». Царь опеть послы послал. «Што ж ты с кресьянмы думу думаэшь, хочешь достать кобылицю златыницю с трицяти пети жеребьцямы, а если не достанешь, голова твоя на плаху». Ну, этот мальчик опеть домой пошол, закручинился, запечалился. Опеть мать его стретат, спрашиваэт: «Што ж ты закручинился, запечалился?» «Как же мне не кручинитьця, не печалитьця, — говорит, —кресьяна доносят царю, жалуютьця, што я хочу достать кобылицю златыницю с трицетью пети жерепьцямы; гди мне достать?» — страшитця, вишь. Мать говорит:«Это не служба — службишко, а служба вперёд буде (эще страху сулить ему). Богу молись, спать ложись»… Он Богу помолился, спать лёг; мать вышла на крыльце, смахла тонким полотном, налетело тридцять два сокола, оввернулось трицять два молодьця. «Што, сударыня, делать?» — «Пригоните кобылицю златыницю с тридцятью пети жеребьцямы, к утру-свету на царьский двор приставьте». Оны к утру-свету пригнали на царьский двор. Она поутру встала, сыну и говорит: «Поди-ко, дитятко, на царьский двор, жеребьця и подрачивай и похаживай по царьскому двору. Вот, он пришол на двор, коней подрачиват и похаживат, а царь поутру встал, вышел на волхон, эще больше его возлюбил, эще больший чин дал, эще под стражу больше кресьян дал.»