— Вот скажи мне, Джучиев, ты там в своем родном солнечном Узбекистане… — сержант Легостаев лениво потягивал дембельскую «ТУ-134», сидя на мокром валуне.
68 мин, 25 сек 8048
— Да нет, живые…
— Так эти-то мертвей некуда! Вон от того и вовсе только половина осталась.
— Может этот вирус вырабатывает электричество. Мышцы ведь они от чего сокращаются — электрические импульсы по ним проходят. А если этот вирус еще и тепло тела сохраняет, например сам его какой химической реакцией выделяет, то тело вполне может двигаться, пока разлагаться не начнет…
— Бля, Леха, ты сам веришь, в то, что несешь?! — Звонарев уставился на начальника с нескрываемым удивлением. — Вирусы, электричество… У нас тут толпа мертвецов шляется, а ты про рыбок втираешь! Другого в голову не приходит?
— А другое, друг мой Серый, вразрез идет с материалистической картиной мира, понял? — огрызнулся Кичайкин. — Так что сиди и помалкивай, пока сам чего лишнего не наплел. Или партбилета захотел лишиться?
Они переглянулись и замолчали.
На высоте ветер становился все неприятней. Дождь окончательно превратился в мелкий колючий снег и температура воздуха, по ощущениям, стремилась ниже и ниже. Похоже, этой ночью зима окончательно должна была заявить свои права на длинную полярную ночь.
— Внутрь пойдем, там хоть ветер не дует, — Звонарев шагнул в будку, захрустев стеклом из давно выбитых окон.
Все четверо разместились по стенкам, скорчившись, чтобы сохранить хоть немного тепла. Дверь осталась открытой и Кичайкин придерживал ее ногой. Вид из проема, конечно, не ахти, зато хоть какая-то иллюзия того, что они могут контролировать ситуацию с покойниками.
— Легостаев, — позвал Кичайкин сержанта. — А как тут все случилось?
— Не знаю, я мало видел, — пожал плечами тот. — Я пока на вашем камбузе хавку разогревали, пожрать успел, и ушел к машинам курить. А потом вдруг слышу, со стороны казарм вопли, вой… И Джучиев несется с квадратными глазами. Ни слова выговорить не может, все на своем чучмецком лопочет. Прибежал и сразу — прыг в «шишигу». Я сперва думал, что они опять втихаря накурились, но вдруг как шестое чувство проснулось. И я за ним под тент прыгнул, а дальше понеслась…
Легостаев шмыгнул, достал сигареты, протянул их особистам, но те отказались. Тогда он закурил. Вспыхнувший уголек сигареты осветил его лицо.
— Я скажу честно, высовываться особо просто побоялся. Потому как второй год с этими чурками вожусь — так вот, товарищ капитан, они ничерта не боятся. То ли тупые, то ли у них просто страх по жизни отшибло. Чего только за это время с ними не натерпелся, а они только улыбаются, дети степей… И уж если Джучиева что-то до такого состояния напугало — значит дело дрянь. И то, что я через щель в борту видел, лучшее тому подтверждение. Эти жмуры, они прям у нас на глазах, двоих матросиков погрызли. Одного чуть пополам не разодрали, как волки оленью тушку. Из второго мяса вырвали килограмм на пять. А эти двое, видать, как в койках валялись, так на улицу и выскочили — в одних кальсонах и босиком. Ну, думаю, все, отдали товарищи Родине последний долг. А они через десять минут встали и пошли! Пошли, понимаете, товарищ капитан третьего ранга? У того, с которого просто мяса пожрали, кость берцовая сломанная. Он идет, а нога сгибается там, где перелом. Разве человек так может? А за вторым вообще кишки по полу волокутся, он на них наступает, порвет, и дальше ковыляет. Тьфу, спаси Господи!
Легостаев сплюнул в дверной проем. Упоминание Господа Кичайкин пропустил мимо ушей. Самому впору было молиться.
— Рядовой Джучиев, ну а вы что там увидели? — Кичайкин повернулся к вцепившемуся обеими руками в лопату казаху.
— А ничего хорошего, товарищ майор, — сверкнул в темноте глазами Джучиев.
— Товарищ капитан третьего ранга, — автоматически поправил его Кичайкин.
— Мы ели, потом на кухне начался грохот. Мы думали, что повара все кастрюли свои пороняли. Они ж злые были, что нас кормить заставили. А потом оттуда выскочил обыр…
— Кто-кто выскочил? — поперхнулся Кичайкин.
— Обыр, товарищ майор, — вздохнул Легостаев. — Это ихний казахский злой дух. Ночью по кладбищам шатается, мертвецов жрет. Говорят, что в этих обыров всякие мудаки превращаются.
— А ты откуда знаешь?
— Да уж наслушался за время службы…
— Вы, товарищ майор, сколько хотите не верить можете, — продолжил Джучиев. Я сам в комсомольцах уже не первый год. Только вот ни капли это не человек был. Серый как пыль, рожа как мумии в музее, только с зубами и прыгал на четвереньках. Кунанбаева и Саттарханова он сразу завалил, а я с краю сидел и убежал. А когда убегал, видел как с кухни повалили ваши матросы, все уже мертвые.
Кичайкин вспомнил тварь, пялившуюся на него у штаба. Похоже, все началось с нее, чем бы она не была.
— Слушай, Джучиев, а ты где так лопаты метать намастрячился? — спросил Звонарев. — Спортсмен, что ли?
— Нет, товарищ капитан, — казах крепче вцепился в лопату. — Я до призыва в алма-атинской консерватории имени Курмангазы учился по классу фортепиано.
— Да ладно! — выдохнул Легостаев. — Брешешь!
— Нет, товарищ сержант, не брешу. Я со школы музыкой занимался.
— Так эти-то мертвей некуда! Вон от того и вовсе только половина осталась.
— Может этот вирус вырабатывает электричество. Мышцы ведь они от чего сокращаются — электрические импульсы по ним проходят. А если этот вирус еще и тепло тела сохраняет, например сам его какой химической реакцией выделяет, то тело вполне может двигаться, пока разлагаться не начнет…
— Бля, Леха, ты сам веришь, в то, что несешь?! — Звонарев уставился на начальника с нескрываемым удивлением. — Вирусы, электричество… У нас тут толпа мертвецов шляется, а ты про рыбок втираешь! Другого в голову не приходит?
— А другое, друг мой Серый, вразрез идет с материалистической картиной мира, понял? — огрызнулся Кичайкин. — Так что сиди и помалкивай, пока сам чего лишнего не наплел. Или партбилета захотел лишиться?
Они переглянулись и замолчали.
На высоте ветер становился все неприятней. Дождь окончательно превратился в мелкий колючий снег и температура воздуха, по ощущениям, стремилась ниже и ниже. Похоже, этой ночью зима окончательно должна была заявить свои права на длинную полярную ночь.
— Внутрь пойдем, там хоть ветер не дует, — Звонарев шагнул в будку, захрустев стеклом из давно выбитых окон.
Все четверо разместились по стенкам, скорчившись, чтобы сохранить хоть немного тепла. Дверь осталась открытой и Кичайкин придерживал ее ногой. Вид из проема, конечно, не ахти, зато хоть какая-то иллюзия того, что они могут контролировать ситуацию с покойниками.
— Легостаев, — позвал Кичайкин сержанта. — А как тут все случилось?
— Не знаю, я мало видел, — пожал плечами тот. — Я пока на вашем камбузе хавку разогревали, пожрать успел, и ушел к машинам курить. А потом вдруг слышу, со стороны казарм вопли, вой… И Джучиев несется с квадратными глазами. Ни слова выговорить не может, все на своем чучмецком лопочет. Прибежал и сразу — прыг в «шишигу». Я сперва думал, что они опять втихаря накурились, но вдруг как шестое чувство проснулось. И я за ним под тент прыгнул, а дальше понеслась…
Легостаев шмыгнул, достал сигареты, протянул их особистам, но те отказались. Тогда он закурил. Вспыхнувший уголек сигареты осветил его лицо.
— Я скажу честно, высовываться особо просто побоялся. Потому как второй год с этими чурками вожусь — так вот, товарищ капитан, они ничерта не боятся. То ли тупые, то ли у них просто страх по жизни отшибло. Чего только за это время с ними не натерпелся, а они только улыбаются, дети степей… И уж если Джучиева что-то до такого состояния напугало — значит дело дрянь. И то, что я через щель в борту видел, лучшее тому подтверждение. Эти жмуры, они прям у нас на глазах, двоих матросиков погрызли. Одного чуть пополам не разодрали, как волки оленью тушку. Из второго мяса вырвали килограмм на пять. А эти двое, видать, как в койках валялись, так на улицу и выскочили — в одних кальсонах и босиком. Ну, думаю, все, отдали товарищи Родине последний долг. А они через десять минут встали и пошли! Пошли, понимаете, товарищ капитан третьего ранга? У того, с которого просто мяса пожрали, кость берцовая сломанная. Он идет, а нога сгибается там, где перелом. Разве человек так может? А за вторым вообще кишки по полу волокутся, он на них наступает, порвет, и дальше ковыляет. Тьфу, спаси Господи!
Легостаев сплюнул в дверной проем. Упоминание Господа Кичайкин пропустил мимо ушей. Самому впору было молиться.
— Рядовой Джучиев, ну а вы что там увидели? — Кичайкин повернулся к вцепившемуся обеими руками в лопату казаху.
— А ничего хорошего, товарищ майор, — сверкнул в темноте глазами Джучиев.
— Товарищ капитан третьего ранга, — автоматически поправил его Кичайкин.
— Мы ели, потом на кухне начался грохот. Мы думали, что повара все кастрюли свои пороняли. Они ж злые были, что нас кормить заставили. А потом оттуда выскочил обыр…
— Кто-кто выскочил? — поперхнулся Кичайкин.
— Обыр, товарищ майор, — вздохнул Легостаев. — Это ихний казахский злой дух. Ночью по кладбищам шатается, мертвецов жрет. Говорят, что в этих обыров всякие мудаки превращаются.
— А ты откуда знаешь?
— Да уж наслушался за время службы…
— Вы, товарищ майор, сколько хотите не верить можете, — продолжил Джучиев. Я сам в комсомольцах уже не первый год. Только вот ни капли это не человек был. Серый как пыль, рожа как мумии в музее, только с зубами и прыгал на четвереньках. Кунанбаева и Саттарханова он сразу завалил, а я с краю сидел и убежал. А когда убегал, видел как с кухни повалили ваши матросы, все уже мертвые.
Кичайкин вспомнил тварь, пялившуюся на него у штаба. Похоже, все началось с нее, чем бы она не была.
— Слушай, Джучиев, а ты где так лопаты метать намастрячился? — спросил Звонарев. — Спортсмен, что ли?
— Нет, товарищ капитан, — казах крепче вцепился в лопату. — Я до призыва в алма-атинской консерватории имени Курмангазы учился по классу фортепиано.
— Да ладно! — выдохнул Легостаев. — Брешешь!
— Нет, товарищ сержант, не брешу. Я со школы музыкой занимался.
Страница 11 из 19
