Фандом: Капитан Блад. Постканон. 1707 год. Вот и наступил для дона Мигеля де Эспиносы момент подводить итоги.
23 мин, 2 сек 16656
Проявив неожиданную прыть, Густаво велел растерянно застывшей Марселине найти чистого полотна и согреть воды. Затем он помог Мигелю перенести Диего в спальню и устроить на кровати.
Роскошный камзол Диего превратился в лохмотья, немного выше колена правой ноги обнаружилась обильно кровившая рана: бедро было разорвано клыками необычайно крупной собаки. На руках имелись и другие укусы, поменьше.
Густаво много лет тянул солдатскую лямку, и, как и всякий солдат, был сведущ в ранах. Осмотрев Диего, он заявил, что, хвала Господу, бедренная артерия не задета и жизни молодого сеньора ничего не угрожает. Мигель склонен был с ним согласиться, поскольку в ином случае Диего истек бы кровью на месте.
Что-то ворча себе под нос, старый слуга ушел к себе.
Мигель с тревогой и досадой смотрел на бесчувственного Диего, распростертого на кровати. Куда непутевый брат вляпался на этот раз? Или его занесло еще и поохотиться в Сьерра-Морене?
Вернулся Густаво, держа в руках круглую коробочку из желтоватого металла, внутри которой была странно пахнущая темная мазь.
— Что это? — подозрительно спросил Мигель.
— О, это снадобье творит чудеса! Не извольте беспокоится, мне его дал один монах. Святой человек, отшельник с горы Альмансор.
Мигель кивнул и вдруг спохватился:
— Надо проверить, нет ли крови на мостовой перед домом…
Однако, не успел он договорить, как за окнами громыхнуло, и по стеклам защелкали первые капли дождя.
— Впрочем, дождь скроет все следы. Моему брату везет, — Мигель хмыкнул безо всякого сочувствия, — хотя он того и не заслуживает.
Причитающая кухарка принесла наполненный горячей водой тазик и кусок полотна. Густаво пресек ее жалобы и отправил восвояси, молиться Пресвятой Деве за здравие молодого сеньора. Потом, смыв кровь с бедра Диего, стал наносить мазь.
Диего дернулся и простонал:
— Мигель…
Страх за брата уступил место злости:
— А, ты пришел в себя! И где это тебя так отделали?
— Чертов Вильянуэва… он держит у себя настоящих чудовищ… Я заколол двух собак своим кинжалом, но в доме поднялся переполох…
— Так все-таки ты залез к нему в дом?!
— А-а-а! — взвыл Диего.
— Терпи! — прикрикнул на него Мигель. — Ты и в самом деле болван! Тебя кто-то узнал?
— Нет… не думаю…
— Хорошо, если так. Как тебе удалось выбраться?
— Каталина… дала мне ключ от калитки…
— Бедная девушка. А что будет с ней, ты подумал?
Диего ничего не ответил, а Мигель, придя в еще большую ярость, прорычал:
— Ты обесчестил ее?!
— Нет! Мы только…
— Надеюсь, ты не врешь. Но если сеньорита де Вильянуэва назовет твое имя, твоя жизнь не будет стоить и песо.
— Каталина? Никогда… Но… твоя гитара… — виновато пробормотал Диего, корчась от боли под руками Густаво. — Она осталась там… Прости…
Мигель досадливо прикусил губу.
— Думаю, обойдется, — помолчав, сказал он. — Я, в отличии от тебя, не шлялся с ней по благоуханным садам Кадиса, а изготовивший ее мастер живет в Мадриде. — Потом он жестко усмехнулся: — В любом случае, как только встанешь на ноги, тебе придется уехать. Отправиться в новое паломничество, например. А еще лучше — вернуться на Эспаньолу.
— Я умею сражаться… и если дон Сальвадор вызовет меня…
— Не будь глупцом. Дон Сальвадор велит подстрелить тебя из засады. Как куропатку…
… Дон Мигель вздохнул. Разве он недостаточно знал своего брата?
Диего, пылкий и упрямый; часто, слишком часто идущий на поводу своих желаний. Сколько раз он попадал в передряги, из которых выпутывался лишь чудом. С годами он, конечно, стал осмотрительнее и не в пример больше прислушивался к голосу разума, но не утратил присущей его натуре импульсивности.
Так почему же он, в роковом для них мае 1686-го, не предвидел того, что Диего, глубоко уязвленный потерей кораблей у берегов Мартиники, не смирится с унизительным поражением и пойдет наперекор его просьбам?
Наверняка, он смог бы предотвратить очередное безрассудство брата, если бы остался на Пуэрто-Рико, но ему надо было спешить в Санто-Доминго. А потом… потом он, пожираемый чувством вины, мог лишь медленно сходить с ума от ненависти…
В конце аллеи показалась жена, и де Эспиноса почувствовал, что невольно улыбается.
Время оказалось милосердным к его Беатрис: ее походка была все так же легка, движения грациозны, и в темных волосах почти не было серебра, вот только черты лица стали строже. Его жена, его сокровище… За какие же неведомые добродетели Небо ниспослало ему такой дар?
Роскошный камзол Диего превратился в лохмотья, немного выше колена правой ноги обнаружилась обильно кровившая рана: бедро было разорвано клыками необычайно крупной собаки. На руках имелись и другие укусы, поменьше.
Густаво много лет тянул солдатскую лямку, и, как и всякий солдат, был сведущ в ранах. Осмотрев Диего, он заявил, что, хвала Господу, бедренная артерия не задета и жизни молодого сеньора ничего не угрожает. Мигель склонен был с ним согласиться, поскольку в ином случае Диего истек бы кровью на месте.
Что-то ворча себе под нос, старый слуга ушел к себе.
Мигель с тревогой и досадой смотрел на бесчувственного Диего, распростертого на кровати. Куда непутевый брат вляпался на этот раз? Или его занесло еще и поохотиться в Сьерра-Морене?
Вернулся Густаво, держа в руках круглую коробочку из желтоватого металла, внутри которой была странно пахнущая темная мазь.
— Что это? — подозрительно спросил Мигель.
— О, это снадобье творит чудеса! Не извольте беспокоится, мне его дал один монах. Святой человек, отшельник с горы Альмансор.
Мигель кивнул и вдруг спохватился:
— Надо проверить, нет ли крови на мостовой перед домом…
Однако, не успел он договорить, как за окнами громыхнуло, и по стеклам защелкали первые капли дождя.
— Впрочем, дождь скроет все следы. Моему брату везет, — Мигель хмыкнул безо всякого сочувствия, — хотя он того и не заслуживает.
Причитающая кухарка принесла наполненный горячей водой тазик и кусок полотна. Густаво пресек ее жалобы и отправил восвояси, молиться Пресвятой Деве за здравие молодого сеньора. Потом, смыв кровь с бедра Диего, стал наносить мазь.
Диего дернулся и простонал:
— Мигель…
Страх за брата уступил место злости:
— А, ты пришел в себя! И где это тебя так отделали?
— Чертов Вильянуэва… он держит у себя настоящих чудовищ… Я заколол двух собак своим кинжалом, но в доме поднялся переполох…
— Так все-таки ты залез к нему в дом?!
— А-а-а! — взвыл Диего.
— Терпи! — прикрикнул на него Мигель. — Ты и в самом деле болван! Тебя кто-то узнал?
— Нет… не думаю…
— Хорошо, если так. Как тебе удалось выбраться?
— Каталина… дала мне ключ от калитки…
— Бедная девушка. А что будет с ней, ты подумал?
Диего ничего не ответил, а Мигель, придя в еще большую ярость, прорычал:
— Ты обесчестил ее?!
— Нет! Мы только…
— Надеюсь, ты не врешь. Но если сеньорита де Вильянуэва назовет твое имя, твоя жизнь не будет стоить и песо.
— Каталина? Никогда… Но… твоя гитара… — виновато пробормотал Диего, корчась от боли под руками Густаво. — Она осталась там… Прости…
Мигель досадливо прикусил губу.
— Думаю, обойдется, — помолчав, сказал он. — Я, в отличии от тебя, не шлялся с ней по благоуханным садам Кадиса, а изготовивший ее мастер живет в Мадриде. — Потом он жестко усмехнулся: — В любом случае, как только встанешь на ноги, тебе придется уехать. Отправиться в новое паломничество, например. А еще лучше — вернуться на Эспаньолу.
— Я умею сражаться… и если дон Сальвадор вызовет меня…
— Не будь глупцом. Дон Сальвадор велит подстрелить тебя из засады. Как куропатку…
… Дон Мигель вздохнул. Разве он недостаточно знал своего брата?
Диего, пылкий и упрямый; часто, слишком часто идущий на поводу своих желаний. Сколько раз он попадал в передряги, из которых выпутывался лишь чудом. С годами он, конечно, стал осмотрительнее и не в пример больше прислушивался к голосу разума, но не утратил присущей его натуре импульсивности.
Так почему же он, в роковом для них мае 1686-го, не предвидел того, что Диего, глубоко уязвленный потерей кораблей у берегов Мартиники, не смирится с унизительным поражением и пойдет наперекор его просьбам?
Наверняка, он смог бы предотвратить очередное безрассудство брата, если бы остался на Пуэрто-Рико, но ему надо было спешить в Санто-Доминго. А потом… потом он, пожираемый чувством вины, мог лишь медленно сходить с ума от ненависти…
В конце аллеи показалась жена, и де Эспиноса почувствовал, что невольно улыбается.
Время оказалось милосердным к его Беатрис: ее походка была все так же легка, движения грациозны, и в темных волосах почти не было серебра, вот только черты лица стали строже. Его жена, его сокровище… За какие же неведомые добродетели Небо ниспослало ему такой дар?
Страница 6 из 7
