Лес

— Тебя посадят, — сказал Алексей, — Мы не сможем утаить факт гибели Малыша. И следователи обязательно найдут погибших «немцев», они сразу поймут, кто это сделал!

— Пусть сажают, — ответил Степан, — Я жизнь прожил, сына на ноги поставил, дом построил, внука на руках понянчил. Мне нечего терять!

— А им?

— Кому? — Степан повернул голову к Алексею: глаза его были воспалены, бледность его лица была заметна даже при свете костра.

Взгляд его глаз ничего не выражал, и Алексей не смог определить, что сейчас твориться на душе у этого крепкого, закалённого жизнью, мужика.

— Сыну, внуку?

Степан отвёл взгляд к огню:

— Пока я буду заниматься «немцами», вы попытаетесь выйти к машине. Я хочу, чтобы вы тоже познали радость отцовства, и в будущем дожили до своих внуков. Я так решил! Спорить со мною не надо! — громко сказал он.

Они сидели, и теперь уже взгляды обоих были притянуты, словно гипнозом, к жёлтым языкам полыхающего пламени. Каждый думал о своём. Мысли были тяжёлыми, и их ход нарушил неожиданный звук. За рекой послышалась песня Августина, от которой у обоих мужчин кровь похолодела в венах.

— Заткнитесь, падлы! — вдруг, неожиданно для себя, во всё горло крикнул Алексей, привстав с пенька.

Голоса за рекой смолкли, и в наступившей тишине Алексей расслышал раскатистый смех, доносящийся с той стороны реки.

— Сядь! — грозно прикрикнул на него Степан. — Это не люди! — тише добавил он.

— Кто же?

— Это те, кого я видел в детстве, когда заблудился в лесу. Это призраки, злые духи! — в глазах Степана плясали отражённые огоньки костра. — Я не стал тогда рассказывать про это, потому что не хотел вас пугать. Тогда, в том лесу, когда я ещё был молодым и глупым пацаном, я лицом к лицу встретился с тем немцем, изуродованное гниением лицо которого я видел на откопанном мною солдацком трупе. Когда он возник передо мною, лицо его было лишь неестественно бледным, в остальном он был как живой. Но я помнил его, я помнил, что видел его тело, изъеденное червями. И вот он стоит предо мною: «Заблудился, малчик?» — спросил он меня, по-русски, с немецким акцентом. На его лице растянулась неприятная улыбка.

— Я тогда остолбенел, и не мог пошевелить губами. Стоял перед ним, как истукан, мы смотрели друг на друга. Он тогда так же громко засмеялся, и от его смеха у меня в голове загудело. Я побежал, со всех ног, но тут же он вновь возник передо мною, преградив мне путь:

— Куда собрался, малэнкий Иван? Не-хо-ро-шо! — он погрозил пальцем перед самым моим носом, я почувствовал запах сырой земли.

Что было силы, я ударил его ногой в пах, и побежал вновь, слыша лишь дикий смех за своей спиной. Затем почувствовал, как меня сзади схватили крепкие, холодные руки, — словно металлические щупальца, — обхватили они моё тело. Меня несли очень быстро, ветки кустов и деревьев больно стегали по моему лицу. В какой-то момент мне удалось выскользнуть из «железных тисков», и я вскарабкался на первую ель, которая мне попалась. Посмотрев вниз, я видел, как под ней собирается толпа, из человек пятнадцати. Это были солдаты в грязной, немецкой форме. Они что-то тихо говорили друг другу по-немецки, затем громко смеялись, весело глядя на меня. Они принялись раскачивать ель, её макушка, на которую я забрался, сильно болталась из стороны в сторону. Они кричали и подбадривали друг друга, из их слов я понимал только слово «Иван». Ствол ели скрипел, и я подумал, что для меня всё кончено. Я принялся читать молитву, которую слышал от матери, коверкая слова. Но тут всё стихло — шатающаяся, словно маятник, ель успокоилась. Посмотрев вниз, я никого там не увидел. Досидев до утра, я попытался дойти до виденной мною сверху реки, но всё время сбивался с пути. В итоге следующую ночь я тоже провёл на ели, повторяя до зари слова молитвы. С её высоты, на заре, я увидел нашу деревню. Я бежал из последних сил. Выбравшись, я больше никогда не ходил в этот лес. Но со временем моя жизнь сама направила меня туда, и я вернулся. Деревня давно вымерла. Лишь остовы серых домов мрачными надгробьями возвышались над зарослями дикой крапивы. Я отыскал свой дом, увидел между сгнивших половых досок свои старые детские игрушки. Увидел вещи отца, мамины вещи, валяющиеся где попало. Крыша дома была проломлена, и сгнившие от сырости доски хрустели под ногами. Одна из них проломилась под моим весом, и я обнаружил под ней металлическую коробочку, которую с того момента, как я заблудился в лесу, я больше не видел. Судя по всему, отец тогда нашёл её, и спрятал от меня подполом. В этой коробке были мои первые трофеи. Патроны, медали, значки. Всё это было бережно сложено мною, в годы моего детства. По меркам пацанов, это было несметным сокровищем; — на лице Степан появилась грустная улыбка, пламя костра мерцало в его глазах — казалось, что огонь горит внутри них.