Лесные

— Где Пашка, лешак? — старик затрясся, — куда Пашку дел, паскуда?!

— Где-где? — тонкий голосок ехидно усмехнулся.

— А то сам не знаешь?

Задохнувшись, старик побежал через лес. Через несколько минут бега он наткнулся на синюю курточку с Винни-Пухом, висящую на ветке куста, и прибавил ходу. А ещё метров через сто он увидел сапожок с двумя собачками в гоночных шлемах. Обувка была втоптана в мох, и надорвана по голенищу.

— Ой, незадача! Паха твой — растеряха, сапог посеял! — тонкий голосок хохотнул из густой чепурыги, — забирай, дед, сапог — на самовар приспособишь!

— Верни внука, чешуйник! — дед сплюнул мокроту, — порешу за внука!

— Ты меня найди сперва! — Пашкин голос звучал еле-еле, — Найдешь, коли Павлушку твоего не выпью. А я уже распробовал, — ой сладок внучок!

Прикрыв глаза рукой, дед ломанулся в самую гущь чепурыги. Ветки хлестали по лицу, несколько раз старик падал, вставал, снова падал. Он знал, что случилось, и знал, что делать.

Надо было успеть до заката, обязательно успеть.

Неожиданно прихватило сердце. Сперва отяжелели кисти, потом крутнуло голову, да так, что старик приложился лбом о ствол березы. Падая в сырой мох, он успел выставить перед собой руки, и это спасло горло от ранения об острый сук, торчащий из мха. Дрожащей рукой дед забрался в задний карман, вытряхнул таблетку из упаковки, и сунул под язык.

— Сердечко прихватило, а, дед? — Пашкин голос раздался неожиданно близко.

— А ты чернички, чернички покушай! Полегчает сразу! Я вот черничку кушал, и вот какой малец-удалец вырос!

— Сука, — прохрипел старик, — я ж успею. На ленты порежу, знаешь меня. И бабу твою по ремешкам распущу.

— Порежешь, деда, порежешь, родненький! — издевательские нотки странно звучали в голосе мальчика.

— ты встань сперва, скорняк!

Таблетка, медленно растворившаяся под сухим языком вдруг подействовала. Ушло колотьё из сердца, старик почуствовал, что руки и ноги снова слушаются. Он встал на колени, с усилием поднялся — и побежал.

Вскоре чепурыжник поредел, уступив место светлому сосняку, а потом запыхавшийся дед вылетел на песчаный обрыв.

Под обрывом текла небольшая речка, мутная от вмешанной в поток глины. Немного поодаль, справа, речка втекала в маленькое озерцо, почти пруд, окруженный соснами. Аккуратными скачками, пытаясь не упасть, старик спустился с обрыва, и утопая сапогами в мокрой глине, побежал к озеру. Через несколько минут он оказался на берегу озера.

Пусто.

Никого.

Маленький желтый пляжик, а потом плотной стеной вокруг озера — ёлки, даже ребенку не протиснуться между водой и стволами.

Никого.

— Пашенька, ау! Пашенька, отзовись!

Откуда-то сзади донесся издевательский детский смех.

— Сюда беги, деда! Спаси меня, родненький!

Дед остался недвижим.

— Павлушенька, внучок! Отзовись!

Пусто. Садящееся солнце, тени от сосен уже упали на темную, илистую воду озерца.

— Паша-а-а-а-а! Внучек!

Тишина.

Вдруг дед вспомнил. Отец рассказывал: коли лешак глаз заморочит, по лесу водит кругами, в чащу завел — воткни нож в землю, да скакни задом через него — морок уйдёт, и увидишь всё, как оно на самом деле.

Торопясь, дед вытащил нож из кармана штормовки, отступил с песка на зеленую траву, воткнул по рукоять, и прыгнул.

Ничего не изменилось.

Почти ничего.

В воде, метрах в двадцати от деда появились две фигуры. Невысокие, деду по грудь. Бледная кожа, покрытая редким бурым волосом. Лица, похожие на человечьи, но вытянутые, покрытые чешуёй, и длинные руки по колено. Один повыше, другой пониже — оба голые, похожие как две капли поды, только у одного сиськи до пупа. В руках у другого — обвисший Павлик.

— Ну здравствуй, чешуйник, — дед наклонился, вытащил нож из земли, и шагнул к лесным.

— Не подходи! — Пашкиным голосом взвизгнула чешуйница, — притопим внучка!

Дед ухмыльнулся.

— Ну давай, топи. Топи, коли сгинуть не боишься! Солнце не село, стерва лесная. Сгинешь.

Чешуйник повыше перебросил Пашку подруге, и пошёл навстречу деду.

Старик ощерился ещё шире.

— Что, паскуда, мало ребёнка утянуть, так вам поглумиться надо, так? Без страха моего кровушка Пашкина не так сладка, верно?

— Правильно понимаешь, старик. Не нами заведено, не нам и менять.

— Теперь на себя пеняй, чешуйник. Не ждал, что я про нож вспомню?

— Не ждал, — согласился лесной, — но мне что с того? Ты старый, пить тебя не буду, но глотку распорю моё почтение.

В три прыжка чешуйник оказался возле деда, и махнул лапой, метясь в горло. Дед закрылся рукой, острые когти взрезали штормовку, разорвали мышцы, выплеснулась кровь. Отмахнулся ножом, попал чешуйнику в морду, потом ткнул в живот, почуствовал, как хрустнуло под лезвием, и резко дёрнул руку вверх.

Лесной упал в воду, и задёргался. Старик наклонился над чешуйником, и аккуратно перерезал горло.

— Что, лешачиха. Вернёшь внука? Отпущу живой.

Лесная с ужасом смотрела на мёртвого мужа, лежавшего у ног деда.

— Верну. Забирай, только нож выбрось.

Дед засмеялся.

— Я к тебе подойду, а ты меня когтями? Возвращай внука, отпущу.

— Верну, и тебя не трону. Слово лесное дам. Выбрось нож.