Лицензия

Убийство в рамках Лицензии — конституционное право. Встроено в систему страхования, найма, знакомств. На автобусных остановках между прогнозом погоды вспыхивает реклама: «Безопасные отношения начинаются с прозрачности. Совместимость браслетов — основа доверия». В аптеках, за мутным стеклом, рядом с сильными обезболивающими лежат сертифицированные инъекторы для реализации права. Их продают по браслету — спокойно и законно.

Но ужас не в законе.

Ужас в том, как быстро люди привыкли.

— Женщина в трамвае прижимает к себе дочку, увидев шестёрку у стоящего рядом мужчины. Кассирша кладёт сдачу на стойку, а не в ладонь, если у покупателя слишком высокое число. Матери проверяют запястья у друзей своих детей — обнимают на пороге и скользят взглядом вниз: «Может, в другой раз, милый?» Другой раз не наступает.

В каждой квартире есть пустые места. Стулья, на которые никто не садится, но которые никто не выносит. Имена, которые перестали произносить — не из забвения. Из невозможности объяснить отсутствие.

Лица вокруг несут одну печать. Не ужас — усталость от ужаса. Измождённость, вросшая в черты, ставшая частью мимики. Люди здесь разучились не бояться.

— У нас дома такой стул стоял в углу кухни.

Отец исчез, когда мне было одиннадцать. Не умер в обычном смысле — просто не вернулся. Утром куртка ещё висела на крючке. К вечеру следующего дня крючок опустел.

Мама не объясняла. Не плакала при мне. Просто передвинула его стул от стола к стене и больше не ставила туда тарелку.

Но однажды ночью я проснулся от странного звука — тихого, сдавленного, будто кто-то пытается дышать сквозь мокрую ткань. Вышел в коридор. Приоткрыл дверь на кухню.

Мама сидела на том самом стуле — отцовском — и прижимала к лицу его рубашку. Ту, в которой он вышел из дома в последний раз. Она хранила её где-то. И сейчас вдыхала запах ткани, это был запах человека, которого больше нет.

Я не вошёл. Тихо прикрыл дверь. Вернулся в кровать.

Утром мама была как обычно. Рубашки нигде не было.

Несколько месяцев спустя я открыл ящик отцовской тумбочки. Она стояла нетронутой — мама не вынесла ничего. Внутри, среди мелочи — квитанций, монет, огрызка карандаша — лежал браслет.

Снятый.

Нам говорили — навсегда. Но он лежал в ящике. Я до сих пор не знаю как. Защёлка выглядела целой. Не сломанной, не спиленной. Может, есть способ. Может, за это и платят исчезновением.

Экран был мёртвым. Никакого свечения. Я взял браслет — металл тяжелее, чем выглядел. Холодный, будто пролежал на морозе. Повернул к свету.

На внутренней стороне, там, где сплав прилегает к коже, была выгравирована надпись.

Мелкая, почти нечитаемая.

Мамино имя.

Я положил браслет обратно. Закрыл ящик. Больше туда не заглядывал.

С того дня я знал: есть вещи страшнее смерти. Например — жить, зная, что у тебя есть право убить того, кого любишь. И рано или поздно делать выбор: использовать или исчезнуть.

Отец выбрал исчезнуть.

— Леру я встретил в единственный вечер, когда город стал другим.

Мне было девять. Авария на подстанции обесточила район. Ни фонарей, ни окон, ни рекламных экранов. Только густая бархатная темнота и морось, шуршащая по козырькам, как чья-то тихая речь.

Я стоял под навесом подъезда и смотрел вверх, надеясь увидеть звёзды. И рядом кто-то негромко сказал:

— Если не включат до ночи, небо откроется. Мама говорила, раньше люди видели их каждый вечер.

Девочка. Худая, в дождевике на вырост, с мокрыми прядями, прилипшими к вискам. Я знал её в лицо — она жила в соседнем подъезде, этажом выше, в другом крыле нашего П-образного дома. Окна там смотрели друг на друга через узкий двор-колодец. Но до этого момента мы существовали в параллельных мирах.

— Здесь не бывает звёзд, — сказал я.

— Бывают.

— Она улыбнулась.

— Им просто мешают.

Что-то в её голосе заставило меня поверить. Не в звёзды — в то, что этот мир не исчерпывается серыми стенами.

— Пойдём наверх, — сказала она.

И пошла первой, не дожидаясь ответа.

Дверь на крышу нашей девятиэтажки держалась на одной петле годами. На крышу почти никто не поднимался: в нашем доме люди вообще старались держаться подальше от краёв — любых. Мы поднялись, сели на бетонный парапет и стали смотреть, как внизу лежит обесточенный квартал — чужой, огромный, вдруг непохожий на себя.

А потом вдали вспыхнул первый фонарь. За ним второй. Окна загорались одно за другим, как клетки просыпающегося организма. Город возвращался к себе, отбирая темноту.

Лера протянула руку.

— Если страшно, держись.

Я взял её ладонь. Тёплую и мокрую одновременно.

Держал, пока внизу не зажглось последнее окно.

Когда отпустил, моя кожа хранила тепло её пальцев ещё несколько минут. Я запомнил это ощущение. Не знал тогда, что буду искать его всю оставшуюся жизнь.

— Это стало нашим. Не словами, не клятвами — жестом, который мы повторяли каждый раз на крыше. Она протягивала руку, я вкладывал свою. Садились на край, свешивали ноги над девятиэтажной пустотой и смотрели на мерцающий город. С высоты он казался картой, а не тюрьмой.