В мире, где государство узаконило право на убийство, каждый человек в двадцать лет получает Лицензию — браслет с числом жизней, которые он может отнять безнаказанно. Цифры на запястьях становятся новой социальной иерархией, мерой страха, доверия и близости. Ноль означает моральную чистоту — и абсолютную беззащитность.
27 мин, 8 сек 22
Позже мы начали обмениваться записками. Бумажные самолётики из окна в окно. Наш дом был устроен так, будто сам подталкивал людей к тайнам: два крыла смотрели друг на друга через узкий двор-колодец. Из её окна было видно моё — чуть ниже, чуть правее. Если ветер не ломал траекторию, самолётик долетал. Мы бросали их в те часы, когда дождь не сек по стеклу, а просто висел в воздухе. Большинство всё равно не долетало. Они падали в лужи, размокали, превращались в серую кашу.
Но те, что достигали цели, мы хранили.
Лера писала мелким аккуратным почерком с правым наклоном — буквы будто торопились убежать из строчки, вырваться за края листа, за пределы города.
У неё в окне висел витражный ловец света — стеклянная птица с раскрытыми крыльями, синяя с золотым. Её сделала бабушка, которой давно не стало. Птица предназначалась ловить солнечные лучи и разбрасывать по стенам цветные блики. Но солнца у нас не бывало, и она просто висела — хрупкая, бесполезная, освещённая жёлтым светом уличного фонаря.
Каждый вечер я смотрел на её окно и видел силуэт этой птицы. Мне казалось, она вот-вот сорвётся и улетит.
Не улетала.
Просто ждала света, которого не существовало.
Как все мы.
— Мы росли, и мир медленно впускал в наше детство свои правила.
В школе нам преподавали «Гражданское право Лицензии». Учительница — сухая невысокая женщина в блузке с длинными рукавами, из-под которых никогда не было видно её запястья, — говорила отработанным тоном:
— Лицензия — не ограничение. Это высшая форма свободы. Каждый гражданин сам определяет меру ответственности. В этом — суть общественного договора.
На переменах мальчишки хвастались:
— Я возьму пятёрку. Батя взял пять, нормально живёт.
— А я безлимит, — храбрился другой, хотя глаза выдавали, что он сам себе не верит.
Девочки молчали. Или смеялись слишком громко, заглушая разговор.
Когда нам было тринадцать, из класса исчез мальчик по имени Лёша.
Тихий, круглолицый, с вечно развязанными шнурками. Сидел за предпоследней партой, рисовал в тетрадях кораблики — не военные, не пиратские, а маленькие рыбацкие лодочки с одним парусом. Они все плыли вправо, будто он знал, куда хочет уплыть, но не мог сдвинуться с места.
Лёшин отец носил безлимитный браслет. Об этом знала вся школа — дети узнают такое раньше взрослых.
Лёшу не травили. Его обходили. Тем тихим смертельным обходом, которым наш город владеет виртуозно. С ним не садились в столовой. Не брали в команды. Не звали на дни рождения. Не потому что он был плохим. Потому что его отец носил на руке бесконечность.
Однажды утром парта оказалась пустой.
Учительница сказала:
— Больше не будет с нами учиться.
Всё.
Через неделю на его место нового.
А я запомнил кораблики. Маленькие, с парусом, плывущие в одну сторону. Будто Лёша всё время пытался уплыть отсюда. Хотя бы на бумаге.
Вечером Лера прислала длинную записку. Писала о Лёше. О том, что Лицензия убивает не тогда, когда кто-то использует своё право. А каждый день, понемногу, когда ребёнок сидит один, рисует лодочки, и к нему никто не подходит.
Я не ответил. Не нашёл слов.
На крыше мы сидели молча. Она сжала мою руку крепче обычного.
Я подумал: может, мы с Лерой тоже рисуем кораблики. Только наши плывут навстречу друг другу.
И пока плывут — мы живы.
— Когда нам было пятнадцать, Лера прислала записку из одной строки: «Если бы тебе дали право убить, ты бы захотел им воспользоваться?».
Я долго держал бумагу. За окном шуршал дождь. В подъезде хлопнула дверь, кто-то тяжело поднимался по ступеням.
Написал: «Нет».
Через три минуты прилетел ответ: «Пообещай, что в двадцать мы оба выберем ноль. И тогда между нами никогда не будет цифр».
Вечером на крыше она повторила вслух:
— Оба! Ноль! Понимаешь? И тогда нам нечего будет бояться друг в друге.
Она сжала мою ладонь так, что я почувствовал все косточки её пальцев. Тонкие, хрупкие, как у той стеклянной птицы в её окне.
Наверное, именно тогда я понял, что люблю её. Не как друга, не как соседку. А как единственного человека, рядом с которым блёклый мир обретал хоть какой-то цвет. Рядом с ней я переставал считать — шаги, секунды, чужие цифры. Рядом с ней я был просто Даня.
Мальчик, держащий за руку девочку на краю крыши.
— Однажды — нам было шестнадцать — я нашёл Леру во дворе. Она сидела на корточках перед мёртвым голубем. Птица лежала у водостока, запрокинув голову, с крылом, вывернутым под неправильным углом.
Лера не плакала. Но на её лице было выражение, которого я раньше не видел — злое, беспомощное, почти взрослое.
— Опять, — сказала она.
— Третий за неделю.
— Может, кошки.
— Кошки не ломают крылья ровно посередине.
Она подняла голубя голыми руками. Я бы не смог. Она держала его так, будто он ещё мог почувствовать, аккуратно с ним или нет.
— Помоги.
Мы закопали его за гаражами. Лера вырыла ямку ключом от квартиры — другого инструмента не было. Ключ погнулся. Она не заметила.
Потом встала, вытерла руки о джинсы и сказала:
Но те, что достигали цели, мы хранили.
Лера писала мелким аккуратным почерком с правым наклоном — буквы будто торопились убежать из строчки, вырваться за края листа, за пределы города.
У неё в окне висел витражный ловец света — стеклянная птица с раскрытыми крыльями, синяя с золотым. Её сделала бабушка, которой давно не стало. Птица предназначалась ловить солнечные лучи и разбрасывать по стенам цветные блики. Но солнца у нас не бывало, и она просто висела — хрупкая, бесполезная, освещённая жёлтым светом уличного фонаря.
Каждый вечер я смотрел на её окно и видел силуэт этой птицы. Мне казалось, она вот-вот сорвётся и улетит.
Не улетала.
Просто ждала света, которого не существовало.
Как все мы.
— Мы росли, и мир медленно впускал в наше детство свои правила.
В школе нам преподавали «Гражданское право Лицензии». Учительница — сухая невысокая женщина в блузке с длинными рукавами, из-под которых никогда не было видно её запястья, — говорила отработанным тоном:
— Лицензия — не ограничение. Это высшая форма свободы. Каждый гражданин сам определяет меру ответственности. В этом — суть общественного договора.
На переменах мальчишки хвастались:
— Я возьму пятёрку. Батя взял пять, нормально живёт.
— А я безлимит, — храбрился другой, хотя глаза выдавали, что он сам себе не верит.
Девочки молчали. Или смеялись слишком громко, заглушая разговор.
Когда нам было тринадцать, из класса исчез мальчик по имени Лёша.
Тихий, круглолицый, с вечно развязанными шнурками. Сидел за предпоследней партой, рисовал в тетрадях кораблики — не военные, не пиратские, а маленькие рыбацкие лодочки с одним парусом. Они все плыли вправо, будто он знал, куда хочет уплыть, но не мог сдвинуться с места.
Лёшин отец носил безлимитный браслет. Об этом знала вся школа — дети узнают такое раньше взрослых.
Лёшу не травили. Его обходили. Тем тихим смертельным обходом, которым наш город владеет виртуозно. С ним не садились в столовой. Не брали в команды. Не звали на дни рождения. Не потому что он был плохим. Потому что его отец носил на руке бесконечность.
Однажды утром парта оказалась пустой.
Учительница сказала:
— Больше не будет с нами учиться.
Всё.
Через неделю на его место нового.
А я запомнил кораблики. Маленькие, с парусом, плывущие в одну сторону. Будто Лёша всё время пытался уплыть отсюда. Хотя бы на бумаге.
Вечером Лера прислала длинную записку. Писала о Лёше. О том, что Лицензия убивает не тогда, когда кто-то использует своё право. А каждый день, понемногу, когда ребёнок сидит один, рисует лодочки, и к нему никто не подходит.
Я не ответил. Не нашёл слов.
На крыше мы сидели молча. Она сжала мою руку крепче обычного.
Я подумал: может, мы с Лерой тоже рисуем кораблики. Только наши плывут навстречу друг другу.
И пока плывут — мы живы.
— Когда нам было пятнадцать, Лера прислала записку из одной строки: «Если бы тебе дали право убить, ты бы захотел им воспользоваться?».
Я долго держал бумагу. За окном шуршал дождь. В подъезде хлопнула дверь, кто-то тяжело поднимался по ступеням.
Написал: «Нет».
Через три минуты прилетел ответ: «Пообещай, что в двадцать мы оба выберем ноль. И тогда между нами никогда не будет цифр».
Вечером на крыше она повторила вслух:
— Оба! Ноль! Понимаешь? И тогда нам нечего будет бояться друг в друге.
Она сжала мою ладонь так, что я почувствовал все косточки её пальцев. Тонкие, хрупкие, как у той стеклянной птицы в её окне.
Наверное, именно тогда я понял, что люблю её. Не как друга, не как соседку. А как единственного человека, рядом с которым блёклый мир обретал хоть какой-то цвет. Рядом с ней я переставал считать — шаги, секунды, чужие цифры. Рядом с ней я был просто Даня.
Мальчик, держащий за руку девочку на краю крыши.
— Однажды — нам было шестнадцать — я нашёл Леру во дворе. Она сидела на корточках перед мёртвым голубем. Птица лежала у водостока, запрокинув голову, с крылом, вывернутым под неправильным углом.
Лера не плакала. Но на её лице было выражение, которого я раньше не видел — злое, беспомощное, почти взрослое.
— Опять, — сказала она.
— Третий за неделю.
— Может, кошки.
— Кошки не ломают крылья ровно посередине.
Она подняла голубя голыми руками. Я бы не смог. Она держала его так, будто он ещё мог почувствовать, аккуратно с ним или нет.
— Помоги.
Мы закопали его за гаражами. Лера вырыла ямку ключом от квартиры — другого инструмента не было. Ключ погнулся. Она не заметила.
Потом встала, вытерла руки о джинсы и сказала:
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 3 из 8
