Лицензия

Потом встала. Подошла. Обняла меня — крепко, долго, будто прощалась.

Может, так и было.

— Они пришли ровно в десять.

Серые плащи. Планшеты. Пустые лица. От женщины пахло чем-то больничным — спиртом, резиной. От мужчины не пахло ничем.

— Даниил Сергеевич Ковалёв. Сегодня вам исполняется двадцать лет. Вы осведомлены о процедуре Лицензирования?

— Да.

— Готовы ответить на вопрос?

Я стоял в мятой футболке, в прихожей собственной квартиры. Смотрел на двух незнакомцев, пришедших предложить мне право на убийство.

За стеной мама затаила дыхание. Я слышал это. Тишину её дыхания.

— А если я откажусь?

Женщина подняла взгляд. Впервые в её глазах мелькнуло что-то живое — мимолётное узнавание. Будто она когда-то стояла по мою сторону двери.

— Отказ невозможен, — сказала она тоном, каким произносят законы природы.

Мужчина приготовил планшет.

— Сколько жизней вы оставляете за собой?

Я закрыл глаза.

За веками: Лерино лицо. Крыша. Огни. Её рука в моей. Стеклянная птица. Отцовский стул. Лёшины кораблики. Мамина рубашка, пахнущая исчезнувшим.

И её голос: «Мы оба выберем ноль. И тогда между нами не будет цифр».

Открыл глаза.

— Ноль.

Браслет защёлкнулся.

Холоднее льда. Холоднее Лериного браслета, коснувшегося моей кожи четырьмя месяцами раньше.

На экране загорелся ноль — мягко, почти ласково.

Как ночник в детской.

Как надежда, которой не суждено сбыться.

— Когда они ушли, я сел на пол в прихожей и долго смотрел на свою руку.

Ноль.

Я сдержал обещание.

Остался чистым.

Остался безоружным.

А на языке этого города это означало: ни при каких обстоятельствах я не могу себя защитить.

— Днём я вышел. Хотел почувствовать, каков мир, когда ты в нём — ноль.

Сел в автобус. До конечной и обратно.

Напротив сидел мужчина лет сорока в потёртом пальто. Его браслет лежал на колене. Тройка. Он может убить троих. Я — никого. Если он решит, что я — один из его трёх, у меня не будет ни права возражать, ни возможности ответить.

Мужчина поднял взгляд. Посмотрел на мой ноль. Отвернулся.

Не с презрением.

С безразличием.

Ноль. Пустое место. Воздух.

На следующей остановке вошла девушка. Может, ровесница. Взялась за поручень, рукав задрался. Семёрка.

Она заметила мой взгляд и усмехнулась — с тем горьким весельем, к которому привыкаешь, когда от тебя шарахаются ежедневно.

Я вышел через две остановки.

Шёл домой и думал: мы все едем в одном автобусе, дышим одним воздухом, мокнем под одним дождём.

Но мы не равны.

Никогда не были.

— Лера узнала в тот же вечер.

Я не писал — просто встал у окна и поднял руку к стеклу, развернув запястье.

Через несколько минут в форточку ударился бумажный комок.

Даже не самолётик. Будто у неё не хватило терпения складывать.

«Приходи на крышу. Сейчас. Я должна рассказать то, что должна была давно».

Я поднимался по лестнице и считал ступени. Счёт всегда успокаивал меня лучше, чем дыхание.

На площадке перед дверью остановился. Положил руку на ручку.

Железо было холодным и влажным.

Я знал: сейчас открою — и что-то изменится навсегда.

Знал.

И всё равно толкнул.

— Ливень хлестал наотмашь — не привычная морось, а злой косой дождь, секущий лицо, как мелкие осколки стекла.

Лера стояла у дальнего края, спиной ко мне. Тонкая тёмная фигура на фоне свинцового неба, размытая, будто растворяющаяся в нём.

Не обернулась на мои шаги.

Не протянула руку.

Это испугало сильнее любой цифры.

— Ты сдержал слово, — сказала она, глядя вниз.

Голос был странным. Усталым и напряжённым одновременно. Как у человека, несущего непосильный груз и решившегося его сбросить.

— Да, — сказал я хрипло.

— А ты — нет.

Она повернулась.

Я ждал увидеть обиду. Злость. Стыд.

Увидел боль.

Такую, какой не видел даже у мамы в те дни после исчезновения отца.

— Я нарушила слово не потому, что хотела, — сказала Лера.

— Послушай. То, что я скажу, изменит всё. Но ты должен знать. Я больше не могу нести это одна.

Дождь заполнил паузу.

— Когда выбираешь ноль, процедура заканчивается. Надевают браслет, и всё. Но если называешь число — любое, кроме нуля, — они задают второй вопрос.

Я замер.

— Какой?

Лера сглотнула. Дождь стекал по её лицу. Она не замечала. Будто всё ещё стояла в том кабинете, перед теми людьми в форме.

— Они говорят: «Назовите имя первого». Ты обязан закрепить хотя бы одно имя в базе данных. Они называют это «протокол приоритетной фиксации». Имя вносится в архив и привязывается к браслету. Навсегда.

Мир остановился.

— Об этом не пишут в памятках. Не говорят в школе. И никто из тех, кто уже выбрал число, не рассказывает потом. Может, потому что нельзя. А может, потому что стыдно даже вслух произносить, чьё имя ты вписал первым.

Она перевела дыхание.

— Они показали мне список. Автоматически сгенерированный. Родственники, друзья, соседи. С фотографиями. С адресами. Как каталог. Как меню.

Внутри медленно рушился фундамент.

— И чьё имя ты назвала? — спросил я.

Хотя уже знал.

Знал по тому, как она стоит.

Как не может посмотреть мне в глаза.

Как дрожат её губы при ровном голосе.

Лера подняла взгляд.