Личная библиотека вампира

Религия издавна теснится наукой, и в Сорбонне я встретился с одним занятным господином. Он видел открытие первого университета и неизменно находился среди преподавателей, заставляя забывать своё лицо. Отобрать память у одного-то нелегко, а Робер Дэко «кормил маковыми семенами» целый университет. Даже не могу представить число наук, в которых профессор достиг почестей мэтра. Если бы не моя страсть к путешествиям, я бы остался под его крылом надолго. Подземная библиотека Деко обширна и также нетленна, как её собиратель. Увы, многие экземпляры, годные мне в коллекцию, уникальны, и я даже не стал спрашивать их цену у Деко. Очевидно — бесценны. Профессору понравился восхищенный блеск моих глаз, и он с щедростью владыки мира подарил электронные копии старинных фолиантов, сверх того добавил свежеотпечатанную монографию, «Кровавый пир эволюции» за псевдонимом Экон Сорбоннский. Я с увлеченностью читал про эволюцию, не умеющую останавливаться. Натура извлекла из недр вулканов бесклеточных, развила их до прямоходящих зверей, сотворила человека, обратившегося против природы. Деко называет вампиров следующим этапом эволюции, основанным на жестокости людей. Оторвавшись от борьбы за ресурсы окружающей среды, человечество увлеклось завоеваниями интеллектуальными: привлечение в секты, общества, партии… Власть над другими — сладчайшая амброзия для homo sapiens, а её образным выражением является жажда крови. Человек взывал к матери-природе из поколения в поколения, и эволюция сотворила новый человеческий вид. Деко предполагает, что и наши желания могут обратиться против нас самих, а могут, наоборот, поднять нас на еще одну ступень великого генеалогического древа земных существ.

Любопытен опус Вилфрида Мердера «Аристократы и паразиты». В предисловии автор заявляет, что писал с одной-единственной целью — убить время. Мердер — потомок графов и баронесс, получивший в наследство не земли, а Наследство Крови (родная сестра упросила вампира избавиться от конкурента, не думая, что потом носферату справедливости ради приведет к ней Вилфрида свести счёты). Мой хороший друг окрестил его снобом, скучающим по благородной привычке.

Итак, в «Аристократах и паразитах» дан тезис превосходства вампиров над людьми. Вечная жизнь, вечная молодость, исчезновение страха перед ночью. Люди даже в суевериях находили, что для обновления необходимо шагнуть во врата смерти. Они брели в лабиринтах Элевсинских и Орфических мистерий, сжимали голову ладонями, как зародыши, в пещерах Индии, бросали вызов духам и демонам, ночуя на кладбищах, облекались в белые или чёрные траурные одежды, отбрасывали, как змеиную кожу, старые имена, праздновали новый год как ночь сжигания прошлого и начинали с чистого листа. Смерть очищает и поднимает над исчерпанной природой. Превращение в вампира — посвящение в рыцари, перерождение лордом, приобщение к королевской крови Мастеров.

Вампиры благородны по своей сути. Они могут править людьми, и известно немало исторических примеров, когда такое управление приводило привыкших к хаосу людей к процветанию. Железная хватка, исключительный интеллект, магия подавления разума и многолетний опыт — вот то, что необходимо для удержания черни в порядке. Однако, если люди могут прожить без вампиров, вампиры не могут обойтись без людей. Эксперименты с кровью животных или вампиров не увенчались успехом. Это привело Мердера к мысли о паразитизме вампиров. Но, увы, узнать о содержании второй половины книги можно лишь встретившись с автором. Страницы вырваны, и порой мне кажется, что вокруг «Аристократизма и паразитизма» держится аура остервенения. Может быть, граф-вампир сам уничтожил написанное, поскольку оно разрушало мечту об аристократической миссии носферату.

Обложка «Красного прилива» Гразины Вежавской похожа на импрессионистическую картину. Я никогда не ставлю эту книгу между другими, потому что мне нравится сочетание цветов — глубокий синий, на который накатывается алая волна. Полячка посмотрела на обращение с другой стороны. Нам, вампирам, сложно говорить друг с другом. Мы предпочитаем одиночество и редкие встречи постоянным шумным компаниям. Отторжение общества было присуще нам и до встречи с Мастером. Мы были индивидами, непонятными для своего круга. Творческие или инакомыслящие, мы замыкались в уединении, обретая в нем в последствии надгробие и колыбель. Сложно понять, мы ли начали отвергать человеческий мир или он отрекался от нас заранее. Непонимание приводило нас к запретной черте, мысли о том, что смерть приятнее жизни. И Мастер приносил нам смерть. Вслед за траурными крыльями — крылья возрождения во вселенной иного покроя. Нежизнь вырезает нас бумажными фигурками из книги судеб, и — вуаля! — страдание от несовместимости уходит, уступая место новым впечатлениям и отношениям.