Love is touching souls (surely you touched mine)

— Чёрт побери, Джинни, — ворчит Гарри и, приподнявшись на локтях, надевает очки.

Над ним возвышается не кто иной, как Том Риддл и смотрит на него как на насекомое, которое стоит раздавить.

— Кто такая Джинни?

— Моя бывшая девушка.

Том осматривает его с ног до головы, и Гарри заливается румянцем. На нём только бельё: простыни здесь мягкие, и ему приятно лежать на них.

— Моя подруга, — исправляется Гарри, злясь на себя за прилившую к лицу кровь.

Том хмыкает.

— Спускайся на завтрак. У нас ещё есть работа.

Он уходит, и Гарри со стоном плюхается на кровать.

Они завтракают в той же комнате с множеством окон, что и раньше. Гарри кладёт на тост жареное яйцо, кусок мяса и с жадностью ест это. Он слишком занят и не замечает, что Том наблюдает за ним.

За окном ясный день. Во дворе лежат большие сугробы. Гарри тоскует по семье Уизли, по Гермионе, по своему маленькому крестнику. Будь он сейчас с ним, они бы уже играли на улице в снегу, и Гарри вдруг сожалеет, что пропускает первое Рождество Тедди. Не чувствуя больше аппетита, он отодвигает от себя тарелку.

— Тебе невкусно? — нахмурив брови, спрашивает Том.

— Нет, всё нормально, — качает головой Гарри. — Просто я больше не голоден.

Том с подозрением смотрит на него и, сделав глоток чая, говорит:

— Тебе стоит подождать немного, и тогда аппетит вернётся. Подрастающий организм, все дела.

— Мне восемнадцать. Не такой я уже и подрастающий.

Том замирает.

— На каком курсе ты учишься в Хогвартсе?

— На седьмом, — отвечает Гарри, откидываясь на спинку стула. Он поправляет длинные рукава рубашки, которая ему, человеку из другого времени, кажется неудобной, и добавляет: — Точнее, на восьмом.

— На восьмом? — хмурится Том.

— Ну, да. Вместо того чтобы учиться на седьмом курсе, я провёл год в бегах, разыскивая осколки души одного спятившего человека, — говорит Гарри и берёт стакан апельсинового сока; его горло словно что-то сжимает, и он не смеет поднять взгляд.

Том опять морщит нос. Он ставит свою чашку на блюдце и наклоняется через стол, что заглянуть Гарри в глаза.

— Не знаю, имеет ли это значение, — говорит Том, и его голос необычайно серьёзен, — но мне… жаль.

Гарри пристально смотрит на него, чувствуя в груди что-то вроде надежды. Его сердце стучит так, как стучало, когда ему удавалось поймать снитч.

Затем он вспоминает, кто такой Том. Каким очаровательным он бывает. Каким он бывает лживым, манипулирующим и в тоже время харизматичным. Он вспоминает, кем Том является сейчас и кем он станет. Он вспоминает всех, кто пал от его руки. Напрягшись, Гарри отодвигается, желая оказаться подальше от Тома.

— Почему тебе жаль?

— Потому что я заставил тебя пройти через всё это, — отвечает тот и хмурится.

— Ты ещё мне ничего не сделал.

— Нет, сделал, — настаивает Том. — Или ещё сделаю.

— Тогда не делай ничего такого.

Оскорблённый, злой и сбитый с толку, Том опять морщит нос и спрашивает:

— Почему ты не принимаешь мои извинения?

— Потому что они пустые и неискренние.

Гарри говорит настолько резко, что Том невольно подаётся назад. Он выпрямляет спину и, закинув ногу на ногу, кладёт руки на колени. Гарри узнаёт эту позу — уже видел её вчера — и готовится говорить с кем-то больше похожим на Волдеморта, чем на Тома. Он размышляет, есть ли существенная разница между этими двумя личностями.

Гарри делает глубокий вдох. В который раз за свою жизнь он жалеет Тома. Тома, который не понимает и не желает понять, что такое раскаяние. Тома, выросшего без любви, которую Гарри нашёл в друзьях, в воспоминаниях о родителях. Тома, который не знаком со взаимопониманием, сочувствием или любовью и который даже не позволит себе даже думать о таких вещах.

— Кто ты такой, чтобы говорить, что я думаю? — бросает Том.

Гарри делает ещё один вдох, пытаясь быть терпеливым.

— Ты раскаиваешься в том, что сделал со своим отцом? С Миртл? Или с тем, кого убил, чтобы сделать из диадемы крестраж?

Том не шелохнётся. В его глазах читается удивление, смешанное с гневом. Удивление берёт верх.

— Почему я должен? — спрашивает он.

— Потому что это то, что ты уже совершил, Том. Тебе нужно искупить именно эти грехи, а не те, которые тебе ещё предстоит совершить.

— Ты говоришь так, будто уверен, что я их всё-таки совершу, — говорит Том, и его взгляд становится холодным. — Ты осуждаешь меня за то, чего я ещё не сделал.

— Я осуждаю тебя за то, что ты уже совершил и в чём даже не раскаиваешься, — шипит Гарри. — Я осуждаю тебя за поступки, из-за которых твоя холодная бессердечность выльется в будущем в безумную жестокость.

Том прищуривает глаза. Он уже открывает рот, чтобы сказать что-то, но Гарри быстрее.

— Если ты действительно сожалеешь о том, что тебе ещё предстоит совершить, надо в первую очередь понять, что твои действия в прошлом неправильные, — в порыве чувств говорит Гарри. — Ты должен уяснить это или обречь себя на повторение его истории.

Том поджимает губы. Его тёмные глаза смотрят на Гарри, пока тот пытается дышать глубоко и размеренно. Том резко подаётся вперёд и кладёт руки на стол.