Лучше снимите портрет

Как же я ошибался! Смерть Лили давно уже не самый страшный мой кошмар, я привык, я смирился. Весь год своего директорства я боялся, что глупые дети попытаются напасть на меня, и, защищаясь, я кого-нибудь убью. Обошлось, не напали. Видимо, репутация моя была настолько зловещей, что даже гриффиндорцы не решались рискнуть. А вот сейчас придется. Я не хочу! Я не могу! Но меч приближается, я веду его. Нет! Сталь касается нежной шейки, на белой коже выступают алые капли… Все. Голова медленно отделяется, падает.

Падает и моя рука с мечом. Глаза у меня закрываются сами собой. Я застываю неподвижно, не дышу, не позволяю себе вслушиваться. Поттер настойчиво теребит меня за рукав.

— Что-то случилось? Сэр… Профессор… Снейп, в чем дело? Я сниму повязку? Да? Все, я снимаю!

Я рывком поднимаю голову и открываю глаза. У стены полулежит женщина, к животу она прижимает спящего ребенка. Голова на месте. Я выдыхаю и подхожу к ним. Джинни открывает мутные глаза, беззвучно шевелит запекшимися губами. Я отталкиваю бестолково суетящегося Поттера, даю ей напиться из фляги.

— Это же наш дом, — изумленно шепчет Поттер. — А демон? Где он?

— Вернулся к себе. Все кончилось. Я сейчас отправлю Патронус в Мунго и в Хогвартс.

— Все кончилось? Совсем все? Так просто!

Оказывается, это было просто.

И благодарность

Вздохнуть по-настоящему я смог только после того, как сам перепроверил все анализы миссис Поттер и ребенка. Разумеется, целители не имели права пускать меня в лабораторию, но они слишком боялись сюрприза и предпочли перестраховаться. Все было в порядке. Миссис Поттер решили оставить до родов в госпитале, опасаясь, что дома, после всего пережитого в нем, она будет испытывать стресс, а мальчика выписали. Все обошлось, но радости я пока не испытывал.

Я, конечно, предполагал, что ничего хорошего в Британии меня не ждет, но к встрече с самым любимым своим кошмаром готов не был. Разумеется, демон понял по моей реакции на Ариану и сына Поттера, что убить ребенка я не смогу, поэтому и принял облик Джинни. Я смог. И весь этот проклятый год опять встал передо мной. Я боялся, что Кэрроу перейдут границы, и кто-то погибнет, что кто-то не вернется из Запретного Леса, что Волдеморт будет убивать заложников, вызывая Поттера. Ничего этого не случилось. Все дожили до финальной битвы, но не все пережили ее. Именно, поэтому я не хочу возвращаться в Британию, не хочу навещать Хогвартс, не хочу видеть Минерву. Но я никогда не расскажу ей об этом, я понимаю, почему она позволила студентам участвовать в битве. Империус, который она наложила на Кэрроу.

Непростительные называются так не из-за того, что караются Азкабаном. Непростительные перекрывают саму возможность прощения, человек, применивший такое заклятие ощущает свою абсолютную правоту, не колеблясь, осуществляет свои желания. Минерва сдерживала себя весь год, не смея предпринять решительных действий, чтобы не помешать осуществиться плану Дамблдора. Она стискивала зубы и впивалась ногтями в ладони, но не повышала голос, не делала резких движений, она терпела, ломая себя. Империус выпустил на волю ее жажду сражения. Минерва ринулась в битву сама и не смогла удержать детей, которые тоже хотели воевать.

— Сэр! Профессор! Профессор Снейп! — голос Поттера вырывает меня из воспоминаний. — Сэр я хочу поговорить с вами! Пожалуйста.

Я повернулся и дождался, пока он добежит. Невысокий, худощавый, коротко стриженный, в футболке и джинсах, мантия аврора, застегнута на две пуговицы. Так бы выглядел Джеймс, доживи он до его лет? Не знаю. Это уже не важно. Их сходство не раздражает, а зеленые глаза Лили не будят в душе звериной тоски. Прошлое отпустило меня. Или я отпустил прошлое?

Поттер стоит, переминаясь с ноги на ногу.

— Говорите.

Он застывает на месте, глядит в небо, потом внимательно рассматривает свои ботинки. Придется помочь начать беседу.

— Вы нашли свои очки?

— Нет. Новые купил.

Точно такие же, как старые. Те, что носил в Хогвартсе. Это неуемное тщеславие или отсутствие вкуса? Беседа замирает. Поттер нервно облизывает губы, собирается с духом и выпаливает:

— Я знаю, почему вы вернулись, почему рисковали, спасая меня, — он снова замолкает, но не отводит взгляда от моего лица.

Любопытно. Неужели, сможет ответить на вопрос, который я задавал портрету Дамблдора?

— Может быть, — произносит он тихо, — вы сами скажите? Поверьте, я никогда не воспользуюсь вашей откровенностью, не буду смеяться, не сочту ваши чувства чем-то неприличным.

— Мои чувства?

— Вы не хотите произносить это, — вздыхает Поттер. — Я понимаю, вам должно быть тяжело осознавать… Вы же столько лет убеждали себя, что больше никогда никого не полюбите.

Я мог бы прервать его речь, но я медлю, даю возможность выговориться. Я не понимаю, что он хочет сказать. Он же не может иметь в виду то, о чем я подумал?