Lullaby

Муж пожимает плечами, опрокидывает благоухающий лавандой стакан в себя и морщится:

— Ахиллес.

— Что?

— Ты мифы древней Греции читал? Между прочим, это входит в программу, — с укоризной замечает муж, брезгливо стягивая с себя рубашку, измазанную в грязи: мы не подумали о том, что Тайная комната никогда не подвергалась заботе домовиков. — Ахиллеса мать — богиня, кажется, пыталась защитить путем купания в реке какой-то… На самом деле бред. Мамаша, та еще клуша, все время тряслась за малыша и додумалась окунуть его в Феликс Фелицис. Да, ему нескончаемо везло по жизни, но беда таилась там, где не ждали — Ахиллеса убили стрелой в пятку. Ты представляешь, каким надо быть невезучим, чтобы умереть от подобной ерунды?

— А при чем тут я? — благодарно принимаю из рук Снейпа стакан и, наверное, впервые в жизни благословляю его талант: безумное давление на виски ослабевает сразу же.

Муж фыркает — он не закрыл дверь в ванную и продолжает общение, уже бреясь. Ловлю себя на мысли, что вспоминаю объятия этих сильных рук: нежные, осторожные объятия, и краснею: мне нельзя пить. Совсем.

— Уйти шляться по школе и найти в куче старого мусора хоркрукс, к тому же являющийся диадемой Кандиды Когтевран, утерянной века тому назад! — муж брызжет себе в лицо водой, а я закусываю губы, глядя, как капли убегают за воротник его свежей рубашки, оставляя мокрые следы. — Артефакт невероятной мощи, дающий неограниченный ум тому, кто его оденет. Поверить не могу, что мы его уничтожили — Кандида в гробу переворачивается, наверное.

— Зря мы его разбили… Надо было померить сначала — вдруг мы узнали бы, где прячет остальные осколки своей души Тот-кто-уже-всех-заколебал? — я пытаюсь шутить, но выходит кисло.

Снейп быстро пересекает разделяющее нас пространство и касается моего шрама:

— Если бы ты видел что-нибудь дальше гриффиндорской гостиной, ты бы знал, что Серая Дама — привидение факультета Когтевран — это дочь Кандиды. В свое время она тоже пыталась стать умнее матери, украла диадему… Это обернулось вечной трагедией для двоих человек. В этой штуковине жил осколок души твари, которая убила твоих родителей. Неужели знания, оплаченные кровью, настолько притягательны? Не для тебя. Не верю.

Я почти не слушаю мужа — его ладонь лежит на моем воспаленном, горящем лбу, неожиданно усмиряя боль в шраме: он почему-то слишком бурно реагирует на смерть каждого хоркрукса. Не чувствовать ввинчивающегося в лоб шила такое блаженство, что когда мои губы накрывает рот Снейпа, я даже не реагирую сразу: просто позволяю мужу творить безумие самому. Осторожно, ненавязчиво, он будто просит, а не требует, отдает, а не берет: движения языка нежны и не удушающи, зубы лишь слегка прихватывают губу, не кусая, а руки не спускаются ниже поясницы — зато сжимают так, что я забываю дышать. Лишь когда муж, потеряв контроль, впивается поцелуем в мое горло, я начинаю сопротивляться. На этот раз меня отпускают сразу, но сил говорить нет ни у меня, ни у него. Я просто падаю в кресло и закрываю глаза ладонью, пытаясь собрать разбежавшиеся по углам разума мысли в одну кучу. Долго ли я так сижу, не помню. Вздрагиваю, когда на плечо ложится тяжелая мужская рука.

— Я хочу, чтобы ты посмотрел. Никто, и Дамблдор в том числе, не видели этого. И не должны знать. Даже твои друзья.

— И что же в меня полетит на этот раз? — я скептически оглядываю каменный Думосбор, задумчиво переливающийся платиной воспоминаний. — Банки с тараканами я едва избежал.

— Тараканов больше нет, — с полной серьезностью отвечает Снейп, — так что метать буду сверчков. Гарри, мне на самом деле хочется, чтобы ты посмотрел… это.

Вздохнув — ну, хоть не целоваться лезет! — я склоняюсь над Думосбором, падая в прошлое…

«Молодая, бледная, как полотно, черноволосая женщина, едва улыбаясь, покачивает в колыбельке ребенка и поет. Мальчик плачет, размахивая ручками и ножками, и женщина не может сдержать слез — берет на руки драгоценное дитя и прижимает к себе:»

— Северус, малыш, не плачь. У мамы очень болят ушки. Что, ну что такое? Ты же хороший мальчик…

«Хороший мальчик», еще не ставший суровым носатым преподавателем, уже вовсю проявляет характер: сучит ножонками так, что мать едва удерживает его на руках. Крик, раздающийся вокруг, с трудом сдерживают многочисленные слои Заглушающих чар — и я почти вижу, как тонкое кружево заклинаний рвется от вопля проклятого сиренами ребенка. Эйлин Принц — это она, конечно же, — вытирает глаза и прижимает ребенка к себе, начиная снова петь. Мелодия кажется мне смутно знакомой, но я не могу вспомнить…

— Только не плачь при папе, — уговаривает Эйлин сына, покачивая кроватку. — Он не такой, как ты или я, ему будет очень больно. Папа будет недоволен.

Кажется, маленькому Снейпу уже с колокольни плевать на отца — он кричит, и чем дольше кричит, тем сильнее плачет: боль разъедает горло ребенка. Эйлин Принц вынимает палочку и касается ею горла малыша: непонятные слова льются мне в уши, и я не могу сообразить, что это за язык — мелодичный, как хрустальные колокольчики на ветру.