Lullaby

— Молчи уж, — отмахивается мадам Помфри от беспокойного пациента, силой вливая в него содержимое пиалы — золотисто-тягучее, как мед, зелье. — И желательно молчи неделю, а не два часа. Гарри, он должен много лежать и ни в коем случае больше не пользоваться своими способностями: иначе он рискует не просто остаться немым — его горло изуродовано так, что малейшее перенапряжение связок вызовет такое кровотечение, что остановить его будет очень трудно. Он может погибнуть.

— Я прослежу, спасибо.

Голова гудит от переизбытка информации и недосыпа. Мадам Помфри, заметив мое состояние, осторожно касается моего виска палочкой, убирая боль:

— Гарри, ни один мальчишка твоих лет не сможет выдержать то, что выносишь ты, — говорит она мне на самое ухо. — Ты невероятно сильный — у тебя море терпения и потрясающая сила воли. Но ты чересчур нервничаешь — отпусти ситуацию. То, что должно случиться, все равно случается — рано или поздно. Я никому не скажу, что ты в Хогвартсе — но пожалуйста, последи за Снейпом: второго такого шпиона у нас точно не будет. Понимаешь?

— Конечно, мадам Помфри, — вяло киваю я.

Колдоведьма идет к камину, но, уже занеся руку с дымолетным порошком, вспоминает:

— Ах, да. И никаких уроков.

Снейп раздраженно бьет по одеялу кулаком.

Он совершенно не умеет болеть. Он все время пытается встать с постели, и мне приходится угрожать ему Инкарцеро. Он искренне не понимает, почему нужно лежать и по часам глотать то самое золотисто-тягучее зелье. Ему скучно — он отмахивается от книг, которые я ему приношу. Он гордый — собирает чуть ли не половину своих шкафов с запасами на черный день и совой отправляет на Гриммаулд Плейс, Гермионе.

Нет, не умеет болеть. В конце концов, я просто отнимаю у него пергаменты младшекурсников и, обложившись учебниками, пытаюсь помочь проверять — иначе будет сидеть до утра, а потом уснет на работах: упертый и независимый, но уставший до обморока. С удивлением понимаю, что что-то еще помню из программы первого курса, но иногда приходится каждое слово сверять с учебниками — если я нес такую же дурь в своих работах, то понимаю, почему Снейп бесился каждый раз.

Стопка пергаментов медленно, но верно тает: я не ставлю оценок, всего лишь подчеркиваю ошибки и, что греха таить, втихаря подправляю незначительные косяки гриффиндорцев. Прихожу в себя, когда мне на плечо ложится рука, а перед глазами появляется будильник: Снейп пытается намекнуть, что пора ложиться спать, причем давно — уже два часа ночи.

— Хорошо, последний пергамент, — бормочу я, но не успеваю даже потянуться за ним: меня хватают за руки и вытаскивают из-за стола.

Только теперь понимаю, как устал и насколько голоден: ноги просто не держат. Снейп бережно держит меня в объятиях, осторожно и неумело поглаживая по голове, а я все не могу вывернуться из его рук, потому что сейчас мне невероятно хорошо. Хорошо именно здесь, именно с ним.

Это сумасшествие какое-то.

Ночью не спится — кажется, я все же сорвал себе режим. Аккуратно накрыв Снейпа одеялом, выхожу погулять по ночному Хогвартсу — недалеко, всего лишь до Выручай-комнаты: в голову пришла отличная идея, как порадовать капризного выздоравливающего. Думаю, ему будет приятно вновь обрести учебник, который считался безвозвратно потерянным…

Выручай-комната услужливо превращается в склад всевозможного хлама, куда я некогда спрятал учебник Принца-полукровки. Шрам неприятно колет, будто тонкой иглой, пока я хожу, разыскивая книгу. А стоит мне пройти мимо статуи старика в нелепом парике и нахлобученной на него жестяной короне, он взрывается болью, и до меня доходит: такую боль может вызвать только очень напуганный хоркрукс.

Нет, Его Величество Случай все же приглядывает за мной, как ни крути. Схватив предполагаемый хоркрукс и начисто забыв про учебник, мчусь обратно в подземелья.

Меня встречает разъяренный взгляд обсидиановых глаз. Сам не понимаю, почему кидаюсь Снейпу на шею. Наверное, тоже заболел.

Глава 6.

п/а: что же меня царапает…

— Ты сошел с ума, — заявляет Снейп, с трудом открывая глаза.

Вчера, едва осознав, что за рухлядью я трясу перед его носом, Снейп вынул из заначки бутылку виски и мы бессовестно надрались так, что утро встретило нас перезвоном колоколов в голове. Пока еще были в состоянии осознавать, где друг, где враг, мы сбегали — именно сбегали, так, что ветер в ушах стоял! — в Тайную комнату, бесцеремонно выдрали у только-только начавшего тлеть василиска клык и всласть поиздевались над хоркруксом — тварь, что жила там, сдохла в муках. А потом мы просто пили — и последнее, что я помню, это себя, пытающегося поцеловать Снейпа. Нельзя мне пить.

— Если бы я не знал твою мать, я решил бы, что тебя еще в младенчестве пытались утопить в котле Феликс Фелицис, — заявляет Снейп, подрагивающими руками пытаясь отмерить ровно тридцать одну с половиной каплю антипохмельного зелья на три столовые ложки воды.

— А что, такое бывало? — я с жадностью облизываю сухие губы, гипнотизируя заветный стакан.