Lullaby

Северус затихает: кажется, боль отпустила его. На зареванном личике появляется слабое подобие улыбки, тихая колыбельная заставляет его закрыть

глазки, зевнуть, смешно потянуть палец в рот и уснуть, причмокивая. Эйлин любуется сыном, не переставая петь, бледные руки с длинными, аристократическими пальцами, укрывают Северуса одеяльцем, свет гаснет, и женщина выходит из комнаты.

И сразу же отшатывается, боязливо вскинув руки: практически на пороге, пьяный, в следах ярко-красной помады, стоит ее муж, Тобиас Снейп. Стоит и пристально смотрит на Эйлин так, что бедняжка трясется, как в ознобе, отступая все дальше, к дальнему углу холла. Тобиас наступает неотвратимо, со вкусом закатывая рукава, а Эйлин падает на колени:

— Тоби!

— Ты кого родила, шлюха? — размахнувшись, Снейп-старший отвешивает жене оплеуху. — Уродка, ты кого родила? Такого же урода, как ты? Тварь! Тварь!

Палочка Эйлин с хрустом ломается, обломки отлетают в угол, а пьяный от ярости Тобиас, уже ногой со вкусом пинает жену в бок: она свернулась в углу калачиком, защищая голову и живот.

— Думаешь, я не слышал, как оно орет? — еще один болезненный удар и крик. — Твои гребаные сирены, все из-за них! Думал, наследник, а он такой же выродок, как шлюха-мамаша!«…»

На этом воспоминание обрывается: видимо, не выдержавшая боли Эйлин потеряла сознание. Вихрь упруго подхватывает меня, выбрасывая в другое воспоминание.

«И я едва не бросаюсь вперед: ведь я вижу озеро, нагретый солнцем камень и деревья. И Снейпа — молодого, пятнадцатилетнего Снейпа. А рядом, положив голову на колени друга, лежит моя мама. Снейп тихонько поет ей: я узнаю мелодию, которую пела Эйлин Принц новорожденному сыну. Мама внимательно слушает — в ее зубах травинка, а на лице написано умиротворение.»

— Красиво, — тихо говорит она, когда Северус замолкает. — Сев, а тебе не больно?

— Я же тихо, — Снейп едва улыбается, благоговейно касаясь маминых волос.

Он смотрит на маму так нежно, с такой неприкрытой любовью, что у меня сердце сжимается: на меня никто так не смотрел, даже Джинни. Никогда.

— Эту колыбельную пела мне мама, — грустно улыбается Снейп. — Она говорила мне: «Запомни каждую ноту. Даже те, кто не обладают даром сирен, способны врачевать душу». Жаль, я не настоящая сирена, тогда маме не пришлось бы плакать, смазывая синяки зельями…

— Какой ужас, — мама на мгновение прикрывает глаза. — Когда у меня родится сын, я буду петь ему эту колыбельную. Обещаю. Ты ее запишешь мне?

Тишина. Шепчут листвой деревья, лениво плещет озеро, поют кузнечики в высокой траве. Солнце стыдливо краснеет, опускаясь к горизонту.

— Конечно, — обещает Снейп маме, убирая выбившийся из густой копны волос локон ей за ухо. — Конечно, Лил. Запишу.

«Ночь. Рыжеволосая молодая женщина качает в колыбельке плачущего, размахивающего ручками ребенка: у него темные волосы и нет никакого шрама на лбу. Он плачет оттого, что обмочил пеленки — не от боли в горле или рези в шраме. Он пока что просто малыш.»

— Гарри, солнышко мое, — женщина улыбается, с любовью глядя на малыша. — Мой сыночек, мой маленький…

Та же мелодия, одна, живущая годами песня, колыбельная, которую сочинила для страдающего от страшной боли ребенка страдающая от страшной боли мать. Те же ноты, та же мягкая грусть. Я вспоминаю мелодию — тем вечером, когда Снейп огорошил меня новостью о вынужденном браке, он пел мне эту колыбельную, перебирая пальцами волосы. Первый раз — и я помню, как сладко спал, утешенный голосом сирены. Теперь он на меня подействует вряд ли — покачивающаяся на тонкой цепочке Слеза не даст меня околдовать. Сейчас, в этом воспоминании, на мальчике Гарри, сопящем в кроватке, нет обкатанного до гладкости бриллианта, и он улыбается во сне и видит свои детские сны.

— Уснул, — женщина поднимается навстречу мужчине в очках. — Уснул, наконец.

Отец прижимает мамину голову к себе — и мама дает волю слезам. Закусывая губы, сжимая широкие мужские ладони ослабевшими пальцами, мама скулит, как почуявший смерть звереныш, попавший в коварно расставленный охотниками капкан. Лишь сейчас я в полной мере понимаю, как же ей было страшно, и через что ей пришлось перешагнуть, чтобы в решающий момент закрыть меня собой, приняв неизбежное. Папа сам едва держится — мучения любимой женщины, страх смерти, осознание, что никакая удача теперь не поможет выжить: все написано на его лице, все смешалось в гигантском водовороте эмоций.

Внизу раздается взрыв. Папа отталкивает мать и закрывает дверь в спальню в последней, отчаянной попытке спасти. Я яростно кричу, зная, что сейчас будет, зная давно, но каждый раз переживая эту боль заново: не хочу, не могу больше смотреть, как их убивают! Не могу! Северус!«…»

Я падаю на пол, выхваченный из воспоминаний сильными руками мужа. Кажется, он не думал, что мне станет настолько худо: на его лице растерянность и недоумение. Я же яростно царапаю пол, ломая ногти: не плакать. Я не истеричка. Я знаю, как умерли родители.

— Гарри…

— Пожалуйста, уйди, — я едва сдерживаюсь. — Убери руки и отойди! Немедленно!