Lullaby

— Он выбросом дом поджег, — кашляя, сообщает мне страшные новости Лонгботтом. — Гермиона и Рон не успевают тушить. Огонь не поддается. Гарри внутри.

Кровь леденеет в венах от таких слов. Хватаю палочку и устремляюсь за Лонгботтомом. Кажется, наступаю на хвост миссис Норрис — ее возмущенный мяв слышен наверняка на трех этажах. Но мне все равно — плевать, что услышат Кэрроу, студенты, плевать на репутацию, на работу шпиона, плевать.

Лишь бы жил.

Лишь бы успеть.

Жар от полыхающего дома заставляет инстинктивно отшатнуться — стены уже обуглились и почернели, а их разбившихся от пламени стекол валит густой черный дым. То и дело языки пламени выбиваются то тут, то там, пожирая дом вместе с Гарри. Вместе с Гарри!

— Агуаменти Максима! — рявкаю я, отшатываясь назад — струя из палочки вылетела, будто из брандспойта, и ударила в стену.

Но, увы, жалкая струйка не смогла потушить ревущее пламя. Чувствую, что от жара у меня начинают курчавиться волосы. Уизли рядом — в полуобморочном состоянии, и Агуаменти у него — щенок выдает струйку круче, но держится, пытается тушить. Грэйнджер уже обмякла в руках Лонгботтома — он сам зеленый, и не знает, чем помочь.

— Гарри! — взвизгивает Уизли, приходя в себя и бросаясь прямо в пламя.

— Стой, дурак! — Лонгботтом опускает на землю девчонку и бросается за рыжим. — Стой, сам погибнешь!

— Гарри! Пусти меня! —Уизли бьется в руках друга, как пойманная рыба. — Он сгорит заживо! Гарри! ГАРРИ!

Почти сгоревшая крыша проседает. Надежды уже нет. Никакой.

Я опускаюсь на колени и начинаю молиться.

Никогда не был верующим, и даже Мерлина редко поминал — вот не верю я, что там, за гранью, что-то есть. Но сейчас в нескольких футах от меня умирает мой Гарри — и я на коленях, с опущенной головой, и молюсь за его душу, потому что выжить в таком огне невозможно.

Только почему мой голос стал напоминать стон китов? Я же не знаю языка сирен, а именно их язык похож на песни дельфинов и прочих водоплавающих! Чувствую, как по щекам течет — что это? Неужели слезы?

— Продолжайте, профессор! — слышу я, и открываю глаза.

Стена ливня обрушилась с неба — за пеленой дождя и дыма почти не видно горящего особняка. Крупные градины величиной с перепелиное яйцо бьются в Щитовые чары, возведенные вокруг меня Лонгботтомом и Грэйнджер, и такие же градины падают в пламя и тают. И сдается, сдается под напором дождя пламя, все гуще облака дыма, все труднее дышать, и я чувствую, как горло, уже много раз надорванное, потихоньку сдается.

Нет, нельзя. Пой, Северус. Пой, потому что ты — сиренид. Пой, потому что если не ты спасешь Гарри, его не спасет уже никто. Пой, чтобы он жил.

Вот уже сдается пламя, и я, не переставая лихорадочно петь на языке, которого не знаю, проникаю через разбитое окно внутрь дома — дверь заблокирована упавшей балкой. Где же ты, где ты?

— Он у себя был, — кашляя, сообщает Грэйнджер, догадавшаяся очистить воздух заклинанием. — Мы пытались проникнуть в спальню, но дверь не поддавалась, а потом загорелась.

Лестница прогорела ровно настолько, чтобы ступени осыпались под ногами золой. Как хорошо, что Лили меня научила летать — дети в некоторых вопросах умнее взрослых: свои инстинктивные выбросы она умела контролировать. Поднимаюсь в воздух, а потом и на второй этаж. Как полы держатся, не просаживаясь под собственной тяжестью? Не иначе, магия Родового Особняка.

В кровати, накрытое тем, что когда-то было одеялом, лежит обгоревшее тело моего Гарри. Едва я понимаю, что от красивого молодого парня остался фактически труп, сердце пропускает удар, отзываясь острой тянущей болью. Боже. Он не мог выжить! Но слабый ореол магии вокруг вселяет в меня надежду — его сердце еще бьется. Мы сможем его вытащить. Сможем.

Поппи Помфри может все.

Собственные руки, окутанные воздушной подушкой, кажутся мне корявыми ладонями Хагрида, когда я поднимаю Гарри. У него не сгорело только лицо — остальное все черное, кое-где видно кости, а запах стоит такой, что мой желудок делает кульбит за кульбитом. Аппарирую к воротам Хогвартса — занимается заря, где-то в Запретном лесу воет какая-то зверюга, и скоро выйдут Кэрроу… Надо успеть…

Видели бы меня сейчас мои студенты — профессор Снейп несется по коридорам, сломя голову, а на его руках — останки Избранного. Боюсь, меня бы разорвали так, что не осталось бы следов. Амикус все же попадается на дороге…

— Авада Кедавра! — рявкаю я, не заботясь о том, что палочка так и осталась в кармане мантии.

То ли ярость и страх придают мне сил, то ли адреналин после «песен» еще силен, но Амикус падает — не мертвый, но оглушенный конкретно. Краем глаза вижу Лонгботтома — он мчится следом, бережно прижимая что-то к груди. Пучок трав.

— Так бы ты на Зельях реагировал, — выдыхаю я, пытаясь разрядить обстановку, — цены б тебе не было.

Мальчишка беззлобно огрызается про себя, пинком открывая двери Больничного крыла.

— Поппи! — я кричу, но голос уже похож на писк умирающего хомяка. — Поппи!

Поппи становится дурно — она чуть не падает, увидев то, что осталось от Гарри.