Lullaby

Я будто купаюсь в счастье — днем бегаю с мамой по полям: от запаха трав воздух густой и пряный. Вечером прыгаю с отцом и Сириусом в озеро с утесов, зачерпывая ладонями белый песок на дне и брызгаясь, как ребенок. По ночам сижу с маленькой сестренкой — у мамы, оказывается, до меня был выкидыш, и Элис так и осталась навсегда младенцем. Она — копия мамы: рыжие волосенки и огромные, любопытные зеленые глазищи. И носик — кнопочка. Элис забавно машет ручками, когда видит меня, и тянется, обхватывая крошечными пальчиками мой указательный палец, и гулит, беззубо улыбаясь.

Меня тревожит только та самая серебряная нить. Нет, она не рвется, все еще соединяя меня с земным телом, но истончается на глазах. Вижу, что мама разрывается — одна ее часть хочет, чтобы любимый сын остался в семье навсегда, а другая — чтобы он еще пожил на земле. С каждым днем мама все грустнее, и вижу: хочет что-то сказать, но молчит из последних сил. Будто сохраняет страшную тайну, которая может все разрушить. Молчит, но едва я вхожу в детскую, она вдруг перестает петь Элис колыбельную и опять виновато улыбается. Молчит и старательно обходит стороной озеро, как ни просим мы с отцом ее сходить с нами на пляж.

— Мам, что происходит?

— Все хорошо, Гарри, — она успокаивающе гладит меня по волосам и улыбается.

В ее улыбке сквозит вина, а в глазах — затаенная боль. Но я все равно перестаю спрашивать. Спрашивать, но не волноваться. Та же вина сквозит в глазах отца, и лишь Сириус весел и спокоен, как ни в чем не бывало. Что же происходит?

Разгадка приходит сама. Однажды ночью я просыпаюсь от тянущей боли в груди. И жжет между ключиц, жжет невыносимо, и…

— Мама, мама! — я задыхаюсь, мне мало воздуха, я чувствую, как горю в огне, как языки пламени пожирают меня. — Мама! Киты поют!

То ли это бред уставшего сознания, то ли галлюцинация — грустные стоны наполняют ночной воздух, они везде и нигде, и от этого плача между ключиц полыхает, а из глаз течет. Серебряная ниточка, уже почти порвавшаяся, вдруг становится толстой, как струна, звенит и тянет меня вниз, больно, больно, БОЛЬНО!

— Все хорошо, солнышко, — мама мгновенно оказывается рядом. — Все хорошо. Возвращайся на землю, сыночек.

— Больно! — я корчусь, раздирая себе кожу ногтями. — Почему?

Меня тянет назад со страшной силой, и, как я ни цепляюсь за мамины руки, все же приходится их выпустить.

— Когда придет время, в мантии Северуса найди снитч и позови! Мы придем! — кричит мне мама, тая вдалеке, как мираж. — Мы обязательно к тебе придем!

Я падаю, переворачиваясь, как уроненная ребенком игрушка, падаю вниз, и мне больно, больно, больно…

<u>POV Северуса.</u>

Моя жизнь уже один раз стала адом всего за мгновение — в тот день умерла Лили. Второй раз я ощущаю себя мертвым, когда резко просыпаюсь среди ночи и не вижу рядом Гарри.

Конечно, я помню все, что нес, будучи пьяным — память легилимента, чтоб ее. Помню, я чуть не изнасиловал бедного мальчика, помню страх в его глазах. Помню, как он меня, пьяного, раздевал и очищал заклинанием — омерзительно. Я не могу даже представить, насколько тошно Гарри быть со мной таким — проклятым, угрюмым, старым. Я помню, я просил его уйти — естественно, что мальчик сразу сбежал. Пусть, пусть побудет с друзьями — молодыми, веселыми, с теми, кого он любит по-настоящему, без принуждения, жалости. Пусть. Я подожду.

Я жду до пяти утра: успеваю принять Антипохмельное, перечитать сочинения слизеринцев, снизить оценки гриффиндорцам, а Гарри все нет. Ловлю себя на мысли, что все время, где бы ни находился, смотрю на камин и пытаюсь поймать момент, когда он вспыхнет зеленым пламенем, и оттуда шагнет мой Гарри — тот, кто сумел вытащить меня из ада. Тот, кто практически отправляет меня своим отсутствием туда снова.

Его нет и нет. Вроде бы и не о чем беспокоиться — конечно, он спит или болтает со своими друзьями, но тянущее ощущение в груди слева не проходит. Острое предчувствие беды навалилось и не отпускает, и жжет между ключиц, жжет так, что я все время тянусь сжать что-то у горла в кулак. Нет, хватит. Хогвартс и так от Трелони плачет — еще не хватало мне начать пророчества выдавать и предсказывать Гарри смерть каждый раз, как вижу его в коридоре.

Тем не менее, сердце продолжает ныть.

Камин так и остается безучастным к моим метаниям, но ближе к шести утра, когда я уже почти засыпаю и не могу фокусировать на нем взгляд, дверь начинает сотрясаться. Честное слово, так ломиться в нее может разве что стадо слонов. Ну, или очень испуганный Невилл Лонгботтом. Едва взглянув на его белое, как мел, лицо с серыми от страха губами, понимаю — случилась беда.

— Нет! — Лонгботтом хватает меня за локоть, едва я бросаюсь за Дымолетным порошком. — Гарри… Дом… Сгорите…

Он складывается почти пополам — видно же, что долго бежал и почти не может дышать. Быстро прочищаю ему горло Анапнео, бью по спине, лишь бы говорил, говорил, говорил!