Lullaby

Возвращаюсь уже под утро, торжествуя — ни единого Упивающегося не выскочило мне навстречу на вираже, никто не сбил с метлы и не проклял ее. Победа, победа, я жив, не сижу под замком под защитой мужа, я летал, и я жив! Странно, летал на холоде, а кожа горит огнем — и я лезу под холодный душ, и стою под колкими струйками, пока пальцы не перестают сгибаться. Ныряю под теплое одеяло — и хорошо. И меня больше ничего не волнует.

Цветные круги пляшут перед глазами. Жарко, жарко, жарко. Горит хворост под ногами беспомощного, скрученного суеверными людишками сиренида. Надсадный предсмертный вой рвет перепонки. Жарко, жарко, жарко… Оставьте в покое! Не трогайте! Потушите огонь!

— Гарри, остановись! Гарри!

Кто это кричит? Кто может меня звать в пылающем лесу? Обугленные ветки плачут и трещат, жар тянет ко мне свои когтистые лапы, языки пламени лижут кожу. Она идет пузырями, лопаясь и обнажая плоть, но мне почему-то не больно. Я иду вперед, туда, где посреди леса, запертый в железной клетке, мечется человек.

— Рон, свяжись с Невиллом! Гарри! Рон, дверь загорелась! Туши!

— Не могу! Моего Агуаменти мало!

Мечется, мечется в клетке, не зная, куда спрятаться от подбирающейся смерти. Трясет крепкие прутья, ломает ногти, грызет зубами… Жарко, жарко, жарко. Откуда столько огня?

Пленник поднимает голову — в блеснувших животным ужасом темно-карих глазах я вижу отражение себя и полыхающего леса. Молодой Том Риддл смотрит на меня — и в его взгляде нет ни гордости, ни ненависти. Лишь безумная, нечеловеческая жажда жить. Жить!

— Рон!

— Уйди оттуда!

— Он сгорит заживо!

— Уйди оттуда! Гермиона, уйди! Там же балка рухнет сейчас!

— Гарри!

Протягиваю руку к замку клетки — он раскалился докрасна и не поддается. Кожа на ладонях чернеет, противно пахнет горелым мясом и палеными волосами. Но потихоньку замок поддается, и я распахиваю дверь клетки — если нам суждено обоим погибнуть, так погибнем все равно! Зачем мучить своего врага перед смертью?

Риддл обнимает меня, на мгновение тело окутывает прохлада, и я ощущаю прохладные капли, стекающие по плечам. Что это за капли в горящем лесу? Вода мгновенно испаряется, но вот еще туча, и еще, и еще — кажется, собирается гроза. Порывы ветра заставляют меня отступить на пару шагов, и туда через несколько мгновений рушится сгоревшее дерево. Еще и еще — уже струйки стекают по плечам и спине, прибивая пламя к земле…

— Невилл, пусти меня!

— Ты ему не поможешь сейчас и сам погибнешь, Рон!

Поющие киты… Идет дождь, и поют киты…

Глава 10

Мне не больно. Мне совсем не больно. Сжирающий плоть и кости огонь куда-то исчез, и я вижу под почему-то босыми ступнями мягкую зеленую траву, настолько мягкую, что, кажется, мои ноги утопают в ковре. Воздух непривычно свеж и чист — аж голова кружится. Где-то далеко щебечет птица, старательно выводя рулады, и мне так хорошо, что не хочется думать ни о чем. Только вот что это за серебряная нить, уходящая от моих ног вниз? Не рвущаяся, растягивающаяся, куда бы я ни пошел? Почему она так дрожит и почему у меня от этого щемит в груди от страха?

Непонятное спокойствие и умиротворенность накатывают волнами. Я иду по мягкой траве вперед — там солнце садится, и облака розовые, и домик на горизонте — маленький, деревянный домик под кронами груш и вишен, и я точно знаю — там меня любят и ждут.

Я словно шагнул через раму и попал в зеркало Еиналеж — все, кого я любил, но не мог обнять, сейчас стоят рядом и гладят меня — по волосам, плечам, спине. Мама, так и оставшаяся вечно молодой, целует мне пальцы, как какому-то заморскому принцу, и плачет, плачет, не переставая, а в ее мокрых зеленых глазах светится столько любви, сколько сердцу вряд ли выдержать.

— Не плачь, мама, — вырывается у меня, а рука сама поднимается погладить ее по рыжим пушистым волосам.

А вон и отец — скромно стоит у стены и наблюдает за нежной встречей матери и сына. И делает вид, что у него точно так же не течет из глаз, и это, конечно, соринка попала. Но улыбается, улыбается — до ушей улыбка, и скулы мокрые, и в глазах — нежность и любовь, как и у мамы.

— Я умер, да? — вырывается у меня, когда до меня с опозданием доходит.

— Нет, сынок. Твое сердце еще бьется, — мамина ладонь ложится мне на грудь. — Тебя обязательно вылечат.

Ничего не понимаю. Ни-че-го. От чего вылечат? Что со мной случилось? Воспоминания, как никогда, нечеткие и смазанные — лица, голоса… Кто все эти люди?

— Гарри, пошли прыгать с утесов в озеро! — слышу я за спиной родной голос крестного.

— Сириус! — шикает мать, а потом я сразу же утыкаюсь носом в грудь Сириуса, чуть не разревевшись от облегчения: он на меня не сердится!

— Добро пожаловать домой, Гарри, — широкая ладонь ложится мне на затылок. — Добро пожаловать домой.