Луна Лавгуд и коллекция мозгошмыгов

Когда они возвращались в замок, Рон взял девушку за руку и не отпускал до тех пор, пока в гостиной им не пришлось разойтись в разные стороны.

Лаванда убежала в свою комнату, Рон тоже собирался пойти в свою, как увидел пробирающуюся через проход за Полной Дамой Гермиону.

«Гарри прав, — подумал Рон, — я ее обидел».

Он робко помахал ей рукой, и, к его огромному удивлению, Гермиона не обожгла его презрительным взглядом, а подошла.

— Привет, — выдавил Рон из себя.

— Привет, — на редкость миролюбиво ответила Гермиона.

— Слушай, я хочу извиниться, — сказал Рон, — я тебя обидел и повел себя как последний придурок.

На этих словах Гермиона отчетливо напряглась, а Рон продолжил:

— Мне не хватает нашей дружбы.

— Мне тоже, Рон! — тут же согласилась она и радостно улыбнулась. — Мир? — Гермиона протянула ему руку.

— Мир! — пожал ее Рон и, не сдержавшись, спросил: — А можно у тебя трансфигурацию списать?

Гермиона очень знакомо закатила глаза, но вместо того, чтобы разразится гневной речью, ответила:

— Так и быть, в последний раз. Но сначала переоденься, не хочу очищать свое эссе потом!

Рон ушел к себе в комнату, и в его душе царил настоящий мир.

Ловец мозгошмыгов. Шаг сделан

Октябрь подходил к концу. Приближался Хэллоуин, и на грядках возле хижины Хагрида, как и раньше, поспевали гигантские тыквы. Со дня памятной вечеринки Луна и ее подруги ни разу не поднимали тему сердечных привязанностей, хотя как-то раз Луна увидела вдали коридора держащихся за руки Гермиону и Драко Малфоя. Когда они находились рядом, например, сидели за столом Гриффиндора в Большом зале, Луна невольно ощущала в их эмоциях яркий вкус медовой нежности с фиолетовыми всполохами страсти.

Гарри и Джинни проводили вместе все свободное время, и временами, глядя на них, Луна испытывала головную боль — их чувства буквально сшибали с ног. При этом Луна подметила странность — ближе к пятничному вечеру душой Гарри завладевало что-то темное, тягучее, однако уже в субботу утром он приходил на завтрак, лучась энергией и счастьем, какой-то обновленный. Можно был предположить, что он нашел свой способ борьбы с нарглами.

Луна очень хотела снова попытаться помочь другу, но останавливала себя. Возможно, ее вмешательство только сделает его состояние еще хуже.

Сама девушка со смесью страха и отрешенности отсчитывала дни отпущенного ей профессором Снейпом месяца. Она должна была пройти проклятую инициацию, проще говоря, вступить в физические отношения с мужчиной, но очень этого боялась. Единственное, что ее успокаивало, так это мысль о том, что Невилл, конечно же, не сделает ей ничего плохого. С того момента, как он принес ее, пьяную, на руках в Хогвартс, он почти не оставлял ее одну. Можно даже было сказать, что они встречались — сходили вместе в Хогсмит, часто болтали наедине. В честной душе Невилла Луна читала как в открытой книге и видела, что очень ему нравится, и поэтому старалась убедить себя в том, что отвечает на его чувства взаимностью. На самом деле, было очень просто вообразить себе, что она чуть-чуть любит его. Но всего через пару минут эта фантазия рассеивалась, и тогда Луна осознавала, что все ее мысли и чувства занимает совсем другой человек.

С профессором Снейпом они общались достаточно часто.

Луна настолько доверяла ему, что он мог почти безболезненно работать с ее разумом, связывая разрозненные ощущения в единую картину мира. Благодаря этим занятиям Луне даже стало иногда удаваться отключать навязчивый гул чужих чувств. К сожалению, чувства самого Снейпа оставались загадкой. Он ни разу больше не открывался так сильно, как в тот вечер, когда лечил ее от последствий глупой вечеринки. Чаще всего профессор отгораживался окклюментным щитом такой силы, что он закрывал не только мысли, но и наиболее яркие эмоции, и Луне казалось, что все, что она увидела тем вечером, было просто наваждением. Этот грустный, нелюбящий весь мир человек с больной душой просто не мог испытывать к ней столько чувств.

Иногда, лежа в кровати и ожидая прихода сна, Луна вспоминала, как споткнулась на ступеньке-обманке, и Снейп удержал ее. А потом до конца лестничного пролета держал за руку. Его ладонь оказалась теплой, сильной, с шершавой кожей. Это воспоминание вызывало в душе Луны неожиданный подъем, а вот на глаза наворачивались слезы. Больше ни разу он даже не посмотрел на нее чуть более внимательно, чем на обычную студентку.

Однажды вечером, замечтавшись, Луна нарисовала их вместе — высокого, задумчиво смотрящего куда-то вдаль профессора в извечной черной мантии, чуть развевающейся на ветру, и себя с растрепанными волосами, в лиловом платье с желтым поясом, босую.

Какое-то время нарисованная она переминалась с ноги на ногу, а потом боком подобралась к профессору. Тот, не отрывая взгляда от чего-то за пределами листа, обнял девушку за плечи и притянул к себе. Рисунок настоящая Луна разорвала, а потом испепелила обрывки, понимая, что не сможет смотреть на картинку, где их копии стоят, обнявшись.