Фандом: Гарри Поттер. Ароматом лилий южныхВлажная земля полна — Сон меня в объятьях кружитИ целует в лоб луна.На костре сгораю снова,Прикасаясь к волосам — Ты рисуешь электроныИ летаешь по ночам.Плачет бледно-серой краскойКисть на старое окно.Ты выдумываешь сказки — Мне в них верить не дано.Я боюсь тебе присниться:Ничего не говори.Птицы, мы с тобою — птицы,Десять крыльев на троих.
111 мин, 11 сек 12541
Лили сводит меня с ума — едва проснувшись, она надолго убегает в ванную: тошнит. После она выходит нежно-зеленая, ложится, отворачивается к стенке и лежит так сутками, не реагируя на меня. Никакие радости жизни ее больше не волнуют — Лили просто держится за живот и молчит.
Чтобы ухаживать за Лили, которая сейчас даже передвигаться самостоятельно не может, не то что готовить, я взял на работе отпуск за свой счет. Чего он мне стоил, каких уговоров — а то, как кричала на грубого ректора Поппи Помфри, тыча его едва ли не носом в результаты анализов Лили — отдельная история. Теперь у меня было куда больше времени, чтобы носиться по магазинам, скупать пачками лекарства, сыворотки от резус-конфликта, успевать спать больше двух часов в сутки…
Но к ночи Лили становится невыносимой. Она скандалит. Она швыряется в меня чем попало. Она едва не придушила меня во сне подушкой, а утром чуть не убила меня вазой, отхлестав по лицу не успевшими завять лилиями. Она все время хочет пить, а если ее напоить, требует еды, но от еды ее тошнит, и все начинается сначала.
Спасает мой рассудок, как ни странно, только Луна Лавгуд. Несколько раз под различными предлогами я заглядывал в ее магазинчик, и для меня всегда оказывался готов вкусный какао и веточка лилий для капризной возлюбленной. Ночью мы с Лавгуд или гуляли по городу, или лежали на крыше ее магазинчика, закинув руки за голову и глядя на небо. Вот и сегодня мы вместе забираемся на крышу и садимся на расстеленные там старые куртки — они пахнут цветами и землей.
— Странно, что люди нас не видят, — задумчиво говорю я, глядя на проносящихся мимо запоздалых водителей.
— Люди не любят смотреть вверх, — сонно отвечает Луна, не отводя взгляда от какой-то крохотной звездочки, выглянувшей из-за крыш. — Кому нужны тусклые звезды, когда на небе есть такое солнце?
На мгновение — самое коротенькое мгновение, — мне показалось, что Лавгуд говорит вовсе не о звездах. Впрочем, я не спал нормально около недели, и в голове у меня туман и искры.
— Если долго смотреть на солнце, можно ослепнуть, — говорю я, потирая глаза. — Извини. Я почти засыпаю — Лили совсем меня измотала. Я ничего не успеваю. Честно признаться, я жутко напуган — плоховатый у меня возраст для того, чтобы впервые становиться отцом…
Луна как-то странно смотрит на меня, будто что-то хочет сказать, но не позволяет себе. Она держится за карман моей куртки мизинцем — думает, я не вижу. Она держится за меня, как ребенок за воздушный шарик.
— Вы когда-нибудь летали во сне? — почему-то спрашивает Лавгуд.
— Я не вижу снов.
— Все видят сны.
Молчание.
— Я летаю по ночам. Вы знаете, какое притяжение на луне? Вот так — оттолкнусь ногой и лечу, лечу… А еще мне снятся странные лошади — черные скелеты с крыльями. Они едят мясо. Их никто не видит, кроме меня.
— У вас богатое воображение, мисс Лавгуд, — это все, на что у меня хватает сил.
— Мама рассказывала мне сказки…
Что-то в голосе Луны мне не нравится. Глаза ее сухие, но мне кажется, что она вот-вот заплачет. И это, я думаю, будет страшнее, чем слезы Лили — такие, как Луна Лавгуд, не должны плакать. Хотя бы потому, что тогда остальные должны рыдать.
— Расскажи мне. Сказки, которые рассказывала твоя мама.
Луна долго молчит, потом отворачивается, обнимая руками колени. Ее длинные, мягкие волосы треплет игривый ветерок. Сколько я знаю Луну, ее волосы всегда невозможно запутаны… Интересно, долго она отращивала такие волосы? Струятся, как жидкое серебро…
— Мама рассказывала мне о маленьких фиолетовых бегемотиках с круглыми ушками и рожками, закрученными винтом, — говорит Лавгуд тихо. — Они любят вальс. Я вижу их по ночам во сне — они прячутся в моих лилиях. Еще мама говорила, что в воздухе летают маленькие существа, которые забираются в голову и вызывают размягчение мозга… Я ей не верила. Смеялась. А потом…
Голос Луны странно обрывается, будто надломившись. Я молчу, с ужасом понимая, что Лавгуд — не сумасшедшая, какой я ее считал до недавнего времени. Она просто очень скучает по маме… Не у всех же была такая семья, как у меня — пьянчуга-отец и слабая, забитая мать.
— Мне кажется, если я перестану их рисовать, я их предам. Всех предам. И мозгошмыгов, и нарглов, и тех страшных лошадей-скелетов. Если закрыть глаза, я их даже вижу… Они приходят ко мне по ночам. Все приходят.
— И поэтому ты мало спишь, — догадываюсь я. — Гуляешь по городу, чтобы не уснуть. Слушаешь музыку на лекциях, которые тебе неинтересны. Рисуешь. Сочиняешь стихи.
Лавгуд резко, со свистом втягивает воздух — не стоило мне напоминать ей о том разорванном на клочки стихотворении. Не знаю, кому посвящались странные строчки, но ей до сих пор больно. Я вижу.
— Все будет хорошо, — я осторожно кладу руку на узкое плечико.
Луна резко разворачивается и, не удержавшись, заваливается на меня. Только поймав ее, я понимаю, что наши губы остановились в миллиметре друг о друга. Если я сейчас попытаюсь что-то сказать или просто шевельнусь, я ее поцелую…
Чтобы ухаживать за Лили, которая сейчас даже передвигаться самостоятельно не может, не то что готовить, я взял на работе отпуск за свой счет. Чего он мне стоил, каких уговоров — а то, как кричала на грубого ректора Поппи Помфри, тыча его едва ли не носом в результаты анализов Лили — отдельная история. Теперь у меня было куда больше времени, чтобы носиться по магазинам, скупать пачками лекарства, сыворотки от резус-конфликта, успевать спать больше двух часов в сутки…
Но к ночи Лили становится невыносимой. Она скандалит. Она швыряется в меня чем попало. Она едва не придушила меня во сне подушкой, а утром чуть не убила меня вазой, отхлестав по лицу не успевшими завять лилиями. Она все время хочет пить, а если ее напоить, требует еды, но от еды ее тошнит, и все начинается сначала.
Спасает мой рассудок, как ни странно, только Луна Лавгуд. Несколько раз под различными предлогами я заглядывал в ее магазинчик, и для меня всегда оказывался готов вкусный какао и веточка лилий для капризной возлюбленной. Ночью мы с Лавгуд или гуляли по городу, или лежали на крыше ее магазинчика, закинув руки за голову и глядя на небо. Вот и сегодня мы вместе забираемся на крышу и садимся на расстеленные там старые куртки — они пахнут цветами и землей.
— Странно, что люди нас не видят, — задумчиво говорю я, глядя на проносящихся мимо запоздалых водителей.
— Люди не любят смотреть вверх, — сонно отвечает Луна, не отводя взгляда от какой-то крохотной звездочки, выглянувшей из-за крыш. — Кому нужны тусклые звезды, когда на небе есть такое солнце?
На мгновение — самое коротенькое мгновение, — мне показалось, что Лавгуд говорит вовсе не о звездах. Впрочем, я не спал нормально около недели, и в голове у меня туман и искры.
— Если долго смотреть на солнце, можно ослепнуть, — говорю я, потирая глаза. — Извини. Я почти засыпаю — Лили совсем меня измотала. Я ничего не успеваю. Честно признаться, я жутко напуган — плоховатый у меня возраст для того, чтобы впервые становиться отцом…
Луна как-то странно смотрит на меня, будто что-то хочет сказать, но не позволяет себе. Она держится за карман моей куртки мизинцем — думает, я не вижу. Она держится за меня, как ребенок за воздушный шарик.
— Вы когда-нибудь летали во сне? — почему-то спрашивает Лавгуд.
— Я не вижу снов.
— Все видят сны.
Молчание.
— Я летаю по ночам. Вы знаете, какое притяжение на луне? Вот так — оттолкнусь ногой и лечу, лечу… А еще мне снятся странные лошади — черные скелеты с крыльями. Они едят мясо. Их никто не видит, кроме меня.
— У вас богатое воображение, мисс Лавгуд, — это все, на что у меня хватает сил.
— Мама рассказывала мне сказки…
Что-то в голосе Луны мне не нравится. Глаза ее сухие, но мне кажется, что она вот-вот заплачет. И это, я думаю, будет страшнее, чем слезы Лили — такие, как Луна Лавгуд, не должны плакать. Хотя бы потому, что тогда остальные должны рыдать.
— Расскажи мне. Сказки, которые рассказывала твоя мама.
Луна долго молчит, потом отворачивается, обнимая руками колени. Ее длинные, мягкие волосы треплет игривый ветерок. Сколько я знаю Луну, ее волосы всегда невозможно запутаны… Интересно, долго она отращивала такие волосы? Струятся, как жидкое серебро…
— Мама рассказывала мне о маленьких фиолетовых бегемотиках с круглыми ушками и рожками, закрученными винтом, — говорит Лавгуд тихо. — Они любят вальс. Я вижу их по ночам во сне — они прячутся в моих лилиях. Еще мама говорила, что в воздухе летают маленькие существа, которые забираются в голову и вызывают размягчение мозга… Я ей не верила. Смеялась. А потом…
Голос Луны странно обрывается, будто надломившись. Я молчу, с ужасом понимая, что Лавгуд — не сумасшедшая, какой я ее считал до недавнего времени. Она просто очень скучает по маме… Не у всех же была такая семья, как у меня — пьянчуга-отец и слабая, забитая мать.
— Мне кажется, если я перестану их рисовать, я их предам. Всех предам. И мозгошмыгов, и нарглов, и тех страшных лошадей-скелетов. Если закрыть глаза, я их даже вижу… Они приходят ко мне по ночам. Все приходят.
— И поэтому ты мало спишь, — догадываюсь я. — Гуляешь по городу, чтобы не уснуть. Слушаешь музыку на лекциях, которые тебе неинтересны. Рисуешь. Сочиняешь стихи.
Лавгуд резко, со свистом втягивает воздух — не стоило мне напоминать ей о том разорванном на клочки стихотворении. Не знаю, кому посвящались странные строчки, но ей до сих пор больно. Я вижу.
— Все будет хорошо, — я осторожно кладу руку на узкое плечико.
Луна резко разворачивается и, не удержавшись, заваливается на меня. Только поймав ее, я понимаю, что наши губы остановились в миллиметре друг о друга. Если я сейчас попытаюсь что-то сказать или просто шевельнусь, я ее поцелую…
Страница 14 из 30
