Любой ценой

Поль и Жиль явились почти сразу после того, как она закончила работу. Оба поджарые, крепкие, темноволосые, даже на лицо похожие, как братья. Эта пара не раз выполняла для Луизы задания сомнительного характера, и она полагала, что и на этот раз всё получится. Кроме кузена в доме было трое человек, и, вероятно, один или двое будут ночью сторожить дом и узника. Она рассчитывала, что её люди с лёгкостью снимут охрану, а уцелевшие послужат пищей освобождённому, но события повернулись вовсе не так, как она рассчитывала. Её люди не вернулись.

Прождав два дня, она, не в силах томиться неведением, отправила с нарочным письмо кузену — обычная, не вызывающая подозрений записка. Только тогда ей стало известно, что жильцы и охрана дома убиты, а пленник бежал. Тел её подручных не обнаружили.

То, что пришли они от старухи, я почуял сразу. Эти двое не старались быть осторожными или хотя бы вежливыми, и не церемонились со мной: сняв оковы, позволили без сил рухнуть на пол. Она не сказала им, с кем придётся иметь дело.

Что ж, я тоже не счёл нужным церемониться. Когда один из них попытался взвалить меня, как куль, на плечо, я вцепился в его горло. Второй ушёл вперёд и не сразу понял, почему задерживается его товарищ.

Голод истощённого вампира страшен, но и терпение безмерно. Убивать я не стал, да и отпил не слишком много. Беспокоясь, что другой освободитель поднимет тревогу, я бросился догонять его, всего лишь обездвижив первую жертву.

От этого тоже отпил совсем чуть, ставя целью напугать, а не напитаться, а потом сказал:

— Я благодарен за освобождение, а потому отпускаю вас, но при следующей встрече могу не быть таким добрым.

Они убрались без лишних разговоров, меня же держали здесь дела. Я намерено не утолил терзающий голод, меня насытит другая добыча. В коридоре первого этажа и на крыльце обнаружились тела двоих мучителей — очевидно, мои спасители уничтожили охранников, расчищая себе дорогу. Я не любил убивать, поэтому только порадовался тому, что работа уполовинилась. Перед тем, как покинуть место, где меня так долго удерживали, я поднялся на второй этаж и полностью осушил двоих оставшихся.

Когда я отбросил первое обескровленное тело, повреждения, нанесённые сталью и кнутом, уже исчезли, но ожоги от серебра остались неизменными, восстановление их не затронуло. Я нашёл обычный стальной кинжал, стиснул зубы и начал безжалостно углублять раны, вырезая из тела куски обугленной плоти. Только тогда бурно пошло заживление, и это было едва ли не мучительней, чем проведённая операция. Вслушиваясь в размеренный храп человека, я уперся затылком в стену, зажмурил глаза, стиснул кулаки и терпел. Наконец, всё закончилось. Лишь небольшой круглый ожог на плече ныл слабым отголоском прошедшей боли, напоминанием о данной клятве. Вместе с исцелением вновь пришёл голод, но я выпил последнюю жизнь в доме и утолил его.

Следовало одеться, чтобы не смутить наготой случайного свидетеля моих блужданий по ночному городу, буде таковой найдётся, но мирской одежды не нашлось, по крайней мере на виду, и я, брезгливо морщась, облачился в белоснежную рясу, пропитанную человеческим запахом, закутался поверх в чёрную накидку с капюшоном и поспешил покинуть дом.

Чуть погодя сообразил, что стоило поджечь его, чтобы запутать следствие, если оно будет проводиться, но к тому времени уже успел отойти на значительное расстояние и счёл, что вполне сойдёт и так.

Несколько следующих ночей я провёл, организуя собственный быт — это ответственное дело доверить никому не мог. Мою прежнюю квартиру так и не обнаружили, обоих своих птенцов, я обнаружил там, растерянных, испуганных и голодных — без меня они не рискнули выходить. Всё было так, как и раньше. Возле дома я не заметил ни новых запахов, ни каких-либо других признаков наблюдения, но решил подстраховаться и снял квартиру попроще и в другом районе. Мы перевезли туда половину скарба и прикинули несколько путей отхода в случае нападения. Хорошо, что всё в порядке: боялся, что, не дождавшись меня, птенцы решат сбежать, естественно прихватив всю нашу собственность.

Я сентиментален. Не отличался меркантильностью, но к некоторым вещицам питал привязанность, и не хотел их потерять. Птенцов же, этих юных оболтусов, я любил и был рад, что они остались. Тем не менее, для начала я их хорошенько отругал за несамостоятельность, затем вывел на охоту и потребовал, чтобы впредь не дожидались меня, а действовали сами.

Данная клятва беспокоила — чем дальше, тем больше. Жаль, что я не мог её нарушить: старуха мне не понравилась. Возможно, должен был чувствовать благодарность к ней за спасение жизни, но не находил в сердце ничего, кроме неприязни и брезгливости. Да и то сказать, она совершила сделку, а не благодеяние. То, как легко она предложила жизнь неизвестной мне вдовы в обмен на удовлетворение собственной прихоти, произвело крайне неблагоприятное впечатление.