Первомай, проведенный цирком в окрестностях уездного Н-ска, принес барыши, невиданные даже для 1926-го со всей его астрономией легальных доходов, со всей его агонизирующей нэпмановской суетой, блеском и шиком. Завтрашняя «маевка» обещала дать еще больше.
26 мин, 2 сек 6592
Доминанта цирка, его средоточие, его сердце — громада Шапито, чей шатер пестротой напоминает лоскутное одеяло, журнальный рекламный коллаж, многоцветье конструктивистской афиши, вид с аэроплана на квадраты колхозных полей…
Из чего сшит он, этот шатер? Остается только гадать.
Все происходит в самом Шапито или вокруг него.
Клоуны, акробаты, экзотические звери и фантастические уроды скачут по арене, сходятся в танце-противоборстве. Щелканье кнута, тигриный рык и слоновий трубный глас. Басит барабан, воет труба, пиликает скрипка, сипит паровой органчик — слышно на километры окрест, до самого дремотного Н-ска, вздрагивающего от сна.
Внутри Шапито:
Липнет к пальцам тающее эскимо, липнут к вытянутым рукам жонглеров кегли, шары и горящие факелы, липнут к испуганно ширящимся зрачкам яркие краски — ало-золотая униформа служителей, пестрый горох, клетка и чересполосица скоморошьих балахонов.
За пределами Шапито:
На истоптанной сотнями ног земле, среди огрызков, подсолнечной шелухи, окурков, втоптанных в грязь блесток и конфетти, встречаются две пары ног. Обутые в рыжие краги. Обутые в серые гамаши.
О чем идет разговор — не разобрать за шумом, что несется из Шапито.
Беседа состоялась. Рыжие краги, печатая шаг, аккуратно минуя лужи, отправляются в том же направлении, откуда пришли. Туда, где свет и смех, где музыка и крики. Серые гамаши беззвучно следуют за ними. И те, и другие — поочередно скрываются за пологом, на миг выпустив из-под него яркую полосу света.
Внутри Шапито:
Альбино, выкрикнув имя следующего артиста — такое дорогое, такое близкое имя! — ускользает из света прожектора, в тень… ждет, стоя у края арены, затаив дыхание.
Униформисты выкатывают шар, выкрашенный золотой краской. Ее реквизит.
Пассионата выбегает стремительно — золотой вихрь, яркая комета.
Тонкая гибкая девочка в черном, серебром шитом, трико. С собранными на затылке золотыми волосами. С золотой — нечеловечески яркой, сверкающей, мерцающей мириадами ярких искорок — кожей.
Свет отражается и мерцает на тонких кистях, крепких икрах, лебединой шее. Пася слепит глаза. Ее красота болезненна для смотрящего.
Раскинула руки-крылья. Взмахнула длинным, хищной змеей извивающимся черным шарфом, вышитым серебряной нитью.
Золотая девочка вскакивает на золотой шар. Бежит, вращая шар легкими ступнями, совершая широкий круг по краю арены, вызывая восхищенные вдохи, вопли, свист и аплодисменты.
Испещренный серебряными полосами и зигзагами черный шарф развевается и плещется — так быстро она несется, танцуя и кружась, кружась, кружась. Плывет, скользит в свете прожектора, против времени и законов тяготения, блистая и ослепляя. Воплощенная идея золота. Круг за кругом, круг за кругом… Пока не умолкнет оркестр.
И прежде чем она скрывается за краем света, стройной хрупкой статуэткой замерев на остановившемся шаре, в звенящей тишине — она посылает Альбино краткий взгляд и воздушный поцелуй.
Поймав его, он вспомнил…
Слушая, но не слыша воплей Нигредо, объявляющего следующий номер. Слепо глядя на арену, на которую шестикратным обратным сальто выносился из-за кулис Гуттаперчевый Парень Леня Возвращенцев… Альбино вспоминал, вновь и вновь прокручивал в памяти то, что как ему казалось, навсегда было вытеснено из нее:
… на другом краю света, в другой жизни, среди снегов, под отдаленный тоскующий волчий вой. Стеклянно звенело лезвие топора об обледенелый ствол мачтовой сосны. Верхушка, дрожа, роняя крупные белые хлопья — покачнулась, заскрипела… Ствол тяжело рухнул поперек рельсов.
Загрохотало, завыло — сосны осветились багрянцем. Раскаленный паровоз, укутанный дымом, головой чудовищного змея показался из-за поворота, потянулся, понесся вперед, лязгая и ревя, грозя пушечными жерлами.
Отдаваясь гулким эхом, ударила артиллерия, затараторили пулеметы, часто заколотили винтовочные выстрелы, по броне Адмиральского Поезда весело зазвенели рикошеты.
Уперся в поваленные сосны, наткнулся на непреодолимую преграду… Паровоз взвыл, как хищный зверь, очутившийся в капкане.
… Под визг полозьев, в клубах пара и отсветах зарева, он все пытался понять — что не так с этой девчонкой, неизвестно каким чудом оказавшейся в захваченном ими эшелоне. Тогда он не придал этому особого значения. Была ли она полоумной внучкой паровозного истопника или малолетней приживалкой сопровождавшего состав офицера? Какая разница. Просто перепуганная, заикающаяся, оглушенная выстрелами девчонка, потерявшаяся среди выщербленных пулями ящиков и скрюченных тел в серых шинелях.
Она могла быть его младшей сестрой. Ее место было не здесь — не в этих мерзлых лесах, заскорузлых от крови, ржавчины и дерьма, не на этой дикой братской войне. Как и его. Они были рождены не для этого.
Уже под визг полозьев, на пути к партизанскому лагерю вспомнил он, что так поразило его в первый миг их знакомства — ослепительно-желтые слитки, в клочьях прелой соломы рассыпавшиеся по вагону из разбитого ящика… Они были точь-в-точь, как ее кожа.
Кожа у нее была золотой.
Из чего сшит он, этот шатер? Остается только гадать.
Все происходит в самом Шапито или вокруг него.
Клоуны, акробаты, экзотические звери и фантастические уроды скачут по арене, сходятся в танце-противоборстве. Щелканье кнута, тигриный рык и слоновий трубный глас. Басит барабан, воет труба, пиликает скрипка, сипит паровой органчик — слышно на километры окрест, до самого дремотного Н-ска, вздрагивающего от сна.
Внутри Шапито:
Липнет к пальцам тающее эскимо, липнут к вытянутым рукам жонглеров кегли, шары и горящие факелы, липнут к испуганно ширящимся зрачкам яркие краски — ало-золотая униформа служителей, пестрый горох, клетка и чересполосица скоморошьих балахонов.
За пределами Шапито:
На истоптанной сотнями ног земле, среди огрызков, подсолнечной шелухи, окурков, втоптанных в грязь блесток и конфетти, встречаются две пары ног. Обутые в рыжие краги. Обутые в серые гамаши.
О чем идет разговор — не разобрать за шумом, что несется из Шапито.
Беседа состоялась. Рыжие краги, печатая шаг, аккуратно минуя лужи, отправляются в том же направлении, откуда пришли. Туда, где свет и смех, где музыка и крики. Серые гамаши беззвучно следуют за ними. И те, и другие — поочередно скрываются за пологом, на миг выпустив из-под него яркую полосу света.
Внутри Шапито:
Альбино, выкрикнув имя следующего артиста — такое дорогое, такое близкое имя! — ускользает из света прожектора, в тень… ждет, стоя у края арены, затаив дыхание.
Униформисты выкатывают шар, выкрашенный золотой краской. Ее реквизит.
Пассионата выбегает стремительно — золотой вихрь, яркая комета.
Тонкая гибкая девочка в черном, серебром шитом, трико. С собранными на затылке золотыми волосами. С золотой — нечеловечески яркой, сверкающей, мерцающей мириадами ярких искорок — кожей.
Свет отражается и мерцает на тонких кистях, крепких икрах, лебединой шее. Пася слепит глаза. Ее красота болезненна для смотрящего.
Раскинула руки-крылья. Взмахнула длинным, хищной змеей извивающимся черным шарфом, вышитым серебряной нитью.
Золотая девочка вскакивает на золотой шар. Бежит, вращая шар легкими ступнями, совершая широкий круг по краю арены, вызывая восхищенные вдохи, вопли, свист и аплодисменты.
Испещренный серебряными полосами и зигзагами черный шарф развевается и плещется — так быстро она несется, танцуя и кружась, кружась, кружась. Плывет, скользит в свете прожектора, против времени и законов тяготения, блистая и ослепляя. Воплощенная идея золота. Круг за кругом, круг за кругом… Пока не умолкнет оркестр.
И прежде чем она скрывается за краем света, стройной хрупкой статуэткой замерев на остановившемся шаре, в звенящей тишине — она посылает Альбино краткий взгляд и воздушный поцелуй.
Поймав его, он вспомнил…
Слушая, но не слыша воплей Нигредо, объявляющего следующий номер. Слепо глядя на арену, на которую шестикратным обратным сальто выносился из-за кулис Гуттаперчевый Парень Леня Возвращенцев… Альбино вспоминал, вновь и вновь прокручивал в памяти то, что как ему казалось, навсегда было вытеснено из нее:
… на другом краю света, в другой жизни, среди снегов, под отдаленный тоскующий волчий вой. Стеклянно звенело лезвие топора об обледенелый ствол мачтовой сосны. Верхушка, дрожа, роняя крупные белые хлопья — покачнулась, заскрипела… Ствол тяжело рухнул поперек рельсов.
Загрохотало, завыло — сосны осветились багрянцем. Раскаленный паровоз, укутанный дымом, головой чудовищного змея показался из-за поворота, потянулся, понесся вперед, лязгая и ревя, грозя пушечными жерлами.
Отдаваясь гулким эхом, ударила артиллерия, затараторили пулеметы, часто заколотили винтовочные выстрелы, по броне Адмиральского Поезда весело зазвенели рикошеты.
Уперся в поваленные сосны, наткнулся на непреодолимую преграду… Паровоз взвыл, как хищный зверь, очутившийся в капкане.
… Под визг полозьев, в клубах пара и отсветах зарева, он все пытался понять — что не так с этой девчонкой, неизвестно каким чудом оказавшейся в захваченном ими эшелоне. Тогда он не придал этому особого значения. Была ли она полоумной внучкой паровозного истопника или малолетней приживалкой сопровождавшего состав офицера? Какая разница. Просто перепуганная, заикающаяся, оглушенная выстрелами девчонка, потерявшаяся среди выщербленных пулями ящиков и скрюченных тел в серых шинелях.
Она могла быть его младшей сестрой. Ее место было не здесь — не в этих мерзлых лесах, заскорузлых от крови, ржавчины и дерьма, не на этой дикой братской войне. Как и его. Они были рождены не для этого.
Уже под визг полозьев, на пути к партизанскому лагерю вспомнил он, что так поразило его в первый миг их знакомства — ослепительно-желтые слитки, в клочьях прелой соломы рассыпавшиеся по вагону из разбитого ящика… Они были точь-в-точь, как ее кожа.
Кожа у нее была золотой.
Страница 7 из 8
