Первомай, проведенный цирком в окрестностях уездного Н-ска, принес барыши, невиданные даже для 1926-го со всей его астрономией легальных доходов, со всей его агонизирующей нэпмановской суетой, блеском и шиком. Завтрашняя «маевка» обещала дать еще больше.
26 мин, 2 сек 6591
Альбино помнил его до мелочей, старательно перерисовал его карандашом. После, уже у себя в вагончике, половину ночи при свете керосиновой лампы черкал в блокноте, бормоча себе под нос, мешая спать недовольной Пасе. Затем представил Дяде Васе список необходимого для работы. Вася передал список Диксу. Тот мог достать все, что угодно. Бочку бензина, молочную корову, гипсовый бюст, фарфоровую куклу, маузеровский револьвер, фотокарточку Шаляпина с автографом… Дикс никогда не спрашивал «зачем?», но и никогда не пояснял «откуда».
Все было, как обычно. Они называли это — пополнение активов НарВысДика.
Альбино, с тех самых пор, как в лихие годы гражданской они с Пасей — оголодавшие, испуганные и потерянные — прибились к труппе, в совершенстве овладел ремеслом мистификатора.
Из подручных материалов, от рыбьих костей до папье-маше, из всего, что есть под рукой, мастерил всевозможных уродцев. Погруженными в отливающий болезненной желтизной формалин и спирт им предстояло занять почетные места в полутьме балаганов Народной Выставки Диковин и поражать воображение обывателей.
Альбино был мастер. Превращал обритую дохлую собаку с отстриженным хвостом в небесного гостя — марсианца. Выпотрошенного ската в «сушеного дьявола». Не брезговал классическими русалками «Дженни Ханиверс» с приделанными рыбьими хвостами. Совмещая человеческий череп с медвежьим скальпом, получал голову горного человекозверя бьябан-гули. Мог сделать драконий хвост и ужасную медузу, чертово копыто и голову крестьянского вождя Пугачева, якобы вынесенную одним матросом из Зимнего…
«Как живые», восхищались зрители, «Страх-то какой!»
Ему и впрямь стало страшно, когда он увидел, что ОНО, взъерошенное, маленькое, злое, изгвазданное золотой гуашью, — и впрямь живое…
Когда, вернувшись с ужина, застал последнее свое творение разгуливающим по столу на мягких кошачьих лапках, перепачканных фальшивой позолотой.
Завидев своего создателя, мантикора (выкупленная у мальчишек за банку лимонных леденцов дохлая кошка + скорпионье жало из восточной коллекции Васи + обезьянья голова, неведомо у кого и на что выменянная Диксом) зашипела, обнажая гнилые зубки и навострила к атаке увенчанный острейшим жалом хвост…
— Это существо, — сказал Дядя Вася. — Оно ожило, верно?
Альбино кивнул.
— И ты догадываешься, что послужило этому причиной?
«Как есть талант! Золотые руки у тебя!»
— Возможно…
— Ведь мы с тобой знаем, — сказал Вася, раскуривая очередную папиросу, глубоко затягиваясь. — Знаем, какая Она на самом деле…
Он и впрямь знает, подумал Альбино. А значит, слухи не врут… И они, вместе… Моя девочка, гибкая, воздушная, с кожей, что светится и мерцает в солнечных лучах. Моя Золотая девочка. Как родная сестра. И невыносимо щемяще — Больше, чем сестра.
Он решил не думать об этом. И не потому, что Вася мог прочитать его мысли. Черт с ним, с Васей. Со всеми его талантами. В нашем цирке у каждого свой Талант и у всех чердак немного набекрень и к гребаным хренам наизнанку.
Дело не в нем.
Дело даже не в Пасе.
Потому что, все дело — в самом Альбино.
Она говорила ему: «ты должен взяться за ум». Ты должен измениться. Пора взрослеть.
Возможно, последуй он ее совету — тогда бы что-то у них и получилось.
Кому хочется иметь в ухажерах типа в чернилах от шеи до щиколоток? Типа, у которого волосы и кожа — белые, как наши бескрайние снега, а глаза — красные, как наше гордое знамя. Типа, основное ремесло которого — разгуливать в дурацкой шляпе набекрень и с палкой наперевес возле балаганов, крича дурным голосом и зазывая зевак идиотскими каламбурами и всем своим идиотским видом. А побочное ремесло у него — при тусклом свете керосинки мастерить фальшивых уродцев.
Ты должен измениться, Альбино. Потому что меняется все, даже вековечные традиции рушатся под напором нового и небывалого. Кресты падают с куполов, алый кумач развевается в небе, гремят победные марши и те, кто был ничем, становятся — Всем.
Измениться… Но что это значит — стать кем-то другим? Перестать быть самим собой? И кто это будет — там, за чертой, которую необходимо переступить, кем окажется этот новый не-Я?
— Что же мы с ним сделаем? — спросил Альбино. — Ведь у него, у этого существа… его просто так не…
Неожиданно для самого себя он расхохотался.
Дядя Вася вопросительно приподнял брови.
Смеясь, Альбино хлопнул себя по коленке:
— А ведь Паська-то… Ха-ха-ха! А я думаю, чего они туда поперлись?! Он ведь… Ахахаха! Он ведь ВСЕ ест! Елагабалу хотела скормить, ты подумай! Ой, не могу…
Дядя Вася не слышал. Задумчиво нахмурился, собрал лоб складками. Дождавшись, когда Альбино успокоится, затушил папиросу в переполненной пепельнице, сказал:
— Веди, конспиратор, к своему созданию.
Всякий раз кульминация одна. Один финал.
Куда сходятся тропки, петляющие меж пестрых балаганов? Откуда тянет чарующей смесью запахов — жженого сахара, сена, мороженого, опилок, звериного помета? где гремит музыка, взрываются аплодисменты, куда тянется, будто за дудкой гаммельнского крысолова любопытствующая очарованная толпа?
Все было, как обычно. Они называли это — пополнение активов НарВысДика.
Альбино, с тех самых пор, как в лихие годы гражданской они с Пасей — оголодавшие, испуганные и потерянные — прибились к труппе, в совершенстве овладел ремеслом мистификатора.
Из подручных материалов, от рыбьих костей до папье-маше, из всего, что есть под рукой, мастерил всевозможных уродцев. Погруженными в отливающий болезненной желтизной формалин и спирт им предстояло занять почетные места в полутьме балаганов Народной Выставки Диковин и поражать воображение обывателей.
Альбино был мастер. Превращал обритую дохлую собаку с отстриженным хвостом в небесного гостя — марсианца. Выпотрошенного ската в «сушеного дьявола». Не брезговал классическими русалками «Дженни Ханиверс» с приделанными рыбьими хвостами. Совмещая человеческий череп с медвежьим скальпом, получал голову горного человекозверя бьябан-гули. Мог сделать драконий хвост и ужасную медузу, чертово копыто и голову крестьянского вождя Пугачева, якобы вынесенную одним матросом из Зимнего…
«Как живые», восхищались зрители, «Страх-то какой!»
Ему и впрямь стало страшно, когда он увидел, что ОНО, взъерошенное, маленькое, злое, изгвазданное золотой гуашью, — и впрямь живое…
Когда, вернувшись с ужина, застал последнее свое творение разгуливающим по столу на мягких кошачьих лапках, перепачканных фальшивой позолотой.
Завидев своего создателя, мантикора (выкупленная у мальчишек за банку лимонных леденцов дохлая кошка + скорпионье жало из восточной коллекции Васи + обезьянья голова, неведомо у кого и на что выменянная Диксом) зашипела, обнажая гнилые зубки и навострила к атаке увенчанный острейшим жалом хвост…
— Это существо, — сказал Дядя Вася. — Оно ожило, верно?
Альбино кивнул.
— И ты догадываешься, что послужило этому причиной?
«Как есть талант! Золотые руки у тебя!»
— Возможно…
— Ведь мы с тобой знаем, — сказал Вася, раскуривая очередную папиросу, глубоко затягиваясь. — Знаем, какая Она на самом деле…
Он и впрямь знает, подумал Альбино. А значит, слухи не врут… И они, вместе… Моя девочка, гибкая, воздушная, с кожей, что светится и мерцает в солнечных лучах. Моя Золотая девочка. Как родная сестра. И невыносимо щемяще — Больше, чем сестра.
Он решил не думать об этом. И не потому, что Вася мог прочитать его мысли. Черт с ним, с Васей. Со всеми его талантами. В нашем цирке у каждого свой Талант и у всех чердак немного набекрень и к гребаным хренам наизнанку.
Дело не в нем.
Дело даже не в Пасе.
Потому что, все дело — в самом Альбино.
Она говорила ему: «ты должен взяться за ум». Ты должен измениться. Пора взрослеть.
Возможно, последуй он ее совету — тогда бы что-то у них и получилось.
Кому хочется иметь в ухажерах типа в чернилах от шеи до щиколоток? Типа, у которого волосы и кожа — белые, как наши бескрайние снега, а глаза — красные, как наше гордое знамя. Типа, основное ремесло которого — разгуливать в дурацкой шляпе набекрень и с палкой наперевес возле балаганов, крича дурным голосом и зазывая зевак идиотскими каламбурами и всем своим идиотским видом. А побочное ремесло у него — при тусклом свете керосинки мастерить фальшивых уродцев.
Ты должен измениться, Альбино. Потому что меняется все, даже вековечные традиции рушатся под напором нового и небывалого. Кресты падают с куполов, алый кумач развевается в небе, гремят победные марши и те, кто был ничем, становятся — Всем.
Измениться… Но что это значит — стать кем-то другим? Перестать быть самим собой? И кто это будет — там, за чертой, которую необходимо переступить, кем окажется этот новый не-Я?
— Что же мы с ним сделаем? — спросил Альбино. — Ведь у него, у этого существа… его просто так не…
Неожиданно для самого себя он расхохотался.
Дядя Вася вопросительно приподнял брови.
Смеясь, Альбино хлопнул себя по коленке:
— А ведь Паська-то… Ха-ха-ха! А я думаю, чего они туда поперлись?! Он ведь… Ахахаха! Он ведь ВСЕ ест! Елагабалу хотела скормить, ты подумай! Ой, не могу…
Дядя Вася не слышал. Задумчиво нахмурился, собрал лоб складками. Дождавшись, когда Альбино успокоится, затушил папиросу в переполненной пепельнице, сказал:
— Веди, конспиратор, к своему созданию.
Всякий раз кульминация одна. Один финал.
Куда сходятся тропки, петляющие меж пестрых балаганов? Откуда тянет чарующей смесью запахов — жженого сахара, сена, мороженого, опилок, звериного помета? где гремит музыка, взрываются аплодисменты, куда тянется, будто за дудкой гаммельнского крысолова любопытствующая очарованная толпа?
Страница 6 из 8
