Первомай, проведенный цирком в окрестностях уездного Н-ска, принес барыши, невиданные даже для 1926-го со всей его астрономией легальных доходов, со всей его агонизирующей нэпмановской суетой, блеском и шиком. Завтрашняя «маевка» обещала дать еще больше.
26 мин, 2 сек 6593
Там, в вагоне, старик-коми, непревзойденный стрелок, кутая ее в зипун, частил, бормотал испуганно и вместе с тем как-то радостно: «зарни-ань, зарни-ань», и тянул, прижимал к себе.
А потом с другого конца вагона, из мрака — треснуло и вспыхнуло, и пуля звонко чпокнула старика в висок.
Он выстрелил в ответ. Перезарядил и снова выстрелил. И лишь когда понял, что попал, что кончено — упав на колено, отложил винтовку, склонился над девчонкой.
Она плакала и лепетала что-то непонятное, и слезы тоненькими ручейками текли по золотым щекам. Самые обычные слезы. Человеческие…
За пределами Шапито:
Дядя Вася вышел из-под клеенчатого полога навстречу ночи.
Дикс ждал его, прямой и неподвижный, как статуя. Выпуклые черные линзы его очков и медные ободки дыхательных фильтров отражали цветные огни гирлянд.
— ОН принял дар? — спросил Дикс.
— ОН остался доволен, — сказал Дядя Вася. — Как всегда… Входят четыреста, выходят триста девяносто девять.
— Значит, мы отправляемся?
— Как только закончится представление, — кивнул дядя Вася. — Твои ребята готовы?
— Всегда готовы.
Показалось, что Дикс улыбнулся. А возможно, это просто цветные огоньки гирлянд отразились в черных линзах и медных ободках его личины.
Уезжали, как повелось, затемно.
Лагерь свертывали в сосредоточенном молчании, неторопливо, но стремительно. Каждый находился на своем месте. Каждый знал, что ему делать.
Вскоре от цирка не осталось ничего, кроме колонны фургонов и прицепных вагончиков. Фары были выключены. В полумраке ворчали прогреваемые двигатели.
Альбино обменялся взглядами с сидящей на соседнем кресле Пасей.
— Отлично выступила.
— Спасибо.
— Подумал тут над твоими словами…
— И?
— Знаешь, пожалуй ты права. Пожалуй ты чертовски права, попирдолий с маком!
— Ну, вот и славно, Мосик. Вот и славно…
Поудобнее устроившись за рулем, Альбино выставил локоть в открытое окно кабины.
Дядя Вася, зажав в зубах папиросу, прохаживался вдоль ряда грузовиков, постукивая стеком по начищенным сапогам. Лицо его в тусклых отсветах фонаря напоминало одну из тех масок, что висели на стенах его вагончика.
Все мы тут в масках, подумал Альбино, это наша суть, наш мотив.
А самые удачные из них — те, что сделаны из нашей собственной кожи.
Первое правило цирка: зритель не должен замечать пота, которым дается совершенство. Зритель не должен знать о том, что скрывается за блестками, перьями, фольгой и конфетти.
Зритель не должен знать, что вместо пота мы теряем кровь. Что наши маски — наша кожа. И за ней — только мясо-carni. И levare-прощание с самим собой.
Что за маской — черная пустота и мириады цветных огней карнавала, которому нет конца…
Дядя Вася шел вдоль колонны грузовиков, к головной машине, как полководец перед битвой, обводя взглядом свою маленькую армию. Его пестрое войско — его «Пролетарский Передвижной Цирк и Народная Выставка Диковин» — был готов к выступлению.
Он распахнул дверцу, встав на подножку, сощурился. Глотнув горячего, дизельными выхлопами наполненного воздуха, звонко, молодо выкрикнул свое коронное:
— Ди-и-икс… Заводи!
Двигатели, прокашлявшись, взревели, загудели. Захрустел гравий, из-под колес брызнули мелкие камешки.
Караван-карнавал тронулся в путь.
А потом с другого конца вагона, из мрака — треснуло и вспыхнуло, и пуля звонко чпокнула старика в висок.
Он выстрелил в ответ. Перезарядил и снова выстрелил. И лишь когда понял, что попал, что кончено — упав на колено, отложил винтовку, склонился над девчонкой.
Она плакала и лепетала что-то непонятное, и слезы тоненькими ручейками текли по золотым щекам. Самые обычные слезы. Человеческие…
За пределами Шапито:
Дядя Вася вышел из-под клеенчатого полога навстречу ночи.
Дикс ждал его, прямой и неподвижный, как статуя. Выпуклые черные линзы его очков и медные ободки дыхательных фильтров отражали цветные огни гирлянд.
— ОН принял дар? — спросил Дикс.
— ОН остался доволен, — сказал Дядя Вася. — Как всегда… Входят четыреста, выходят триста девяносто девять.
— Значит, мы отправляемся?
— Как только закончится представление, — кивнул дядя Вася. — Твои ребята готовы?
— Всегда готовы.
Показалось, что Дикс улыбнулся. А возможно, это просто цветные огоньки гирлянд отразились в черных линзах и медных ободках его личины.
Уезжали, как повелось, затемно.
Лагерь свертывали в сосредоточенном молчании, неторопливо, но стремительно. Каждый находился на своем месте. Каждый знал, что ему делать.
Вскоре от цирка не осталось ничего, кроме колонны фургонов и прицепных вагончиков. Фары были выключены. В полумраке ворчали прогреваемые двигатели.
Альбино обменялся взглядами с сидящей на соседнем кресле Пасей.
— Отлично выступила.
— Спасибо.
— Подумал тут над твоими словами…
— И?
— Знаешь, пожалуй ты права. Пожалуй ты чертовски права, попирдолий с маком!
— Ну, вот и славно, Мосик. Вот и славно…
Поудобнее устроившись за рулем, Альбино выставил локоть в открытое окно кабины.
Дядя Вася, зажав в зубах папиросу, прохаживался вдоль ряда грузовиков, постукивая стеком по начищенным сапогам. Лицо его в тусклых отсветах фонаря напоминало одну из тех масок, что висели на стенах его вагончика.
Все мы тут в масках, подумал Альбино, это наша суть, наш мотив.
А самые удачные из них — те, что сделаны из нашей собственной кожи.
Первое правило цирка: зритель не должен замечать пота, которым дается совершенство. Зритель не должен знать о том, что скрывается за блестками, перьями, фольгой и конфетти.
Зритель не должен знать, что вместо пота мы теряем кровь. Что наши маски — наша кожа. И за ней — только мясо-carni. И levare-прощание с самим собой.
Что за маской — черная пустота и мириады цветных огней карнавала, которому нет конца…
Дядя Вася шел вдоль колонны грузовиков, к головной машине, как полководец перед битвой, обводя взглядом свою маленькую армию. Его пестрое войско — его «Пролетарский Передвижной Цирк и Народная Выставка Диковин» — был готов к выступлению.
Он распахнул дверцу, встав на подножку, сощурился. Глотнув горячего, дизельными выхлопами наполненного воздуха, звонко, молодо выкрикнул свое коронное:
— Ди-и-икс… Заводи!
Двигатели, прокашлявшись, взревели, загудели. Захрустел гравий, из-под колес брызнули мелкие камешки.
Караван-карнавал тронулся в путь.
Страница 8 из 8
