Максимально подробно

Конины в пузатой бутылке — еще грамм триста, и я одним духом ополовиниваю оставшееся количество. Горюче прокатившись по пищеводу, спиртное отдается почти моментальной волной в восприятии. Алкогольное опьянение — одна из самых скучных на мой взгляд забав — помимо тошноты и путаницы в мыслях лишь усиливается холодная отстраненность, будто из тела сдвинули куда-то назад, и глаза — всего лишь замочная скважина для подглядывания, но в данном случае оно, наверное, и к лучшему. Хаотически кромсать длинные волосы — дело приятное, остриженные пряди мягко ложатся на блестящий кафельный пол, а разрастающийся на голове ежик запоздало хорошит ее обладательницу. Следом за патлами — вещи, долой цветастую кофточку, синтетическую майку под ней, долой дурацкую синюю юбку. По мере своего обнажения пациентка вызывает во мне все меньше сочувствия — с жирком, будто припухший живот, не первой свежести полные ляжки. Да и это пятно на светлых кружевных трусах — впрочем, когда я вскрою ей брюхо, здесь запахнет еще намного хуже. Вытаскиваю из-под торса разрезанную ткань; покорпев над заклинившей змейкой, освобождаю потерпевшую от остроносых сапог. Прочь и чулки — кожа на ее ногах ледяная, все еще влажная — интересно, это может быть канонический потец, или же просто еще не обсохла предсмертная испарина? Чикаю садовыми ножницами между чашечками бюстгальтера — освободившиеся сиськи не по годам крепки, темные соски башенками смотрят в потолок. Размер четвертый, не меньше — из таких лифчиков впору шить на младенцев чепцы, да и вообще штука на самом деле дурацкая и смешная. Одна застежка чего стоит. Как ни верти, а трусы тоже надлежит срезать — это самая неприятная часть вступления и, заставив себя начать, я автоматически отвлекаюсь. Хочу сисек — живых, теплых, юных и без этого сальца на ребрах, обычно размывающего границы женской груди до полной неощутимости. Кружевная ткань под пальцами тяжелая, мокрая; таз приходится приподнять, чтобы удалить остатки этого крайне опороченного предмета ее гардероба. Голый зад безымянной покойницы приземляется обратно на кафель с глухим шлепком. Сиськи — твердые, дерзкие, Лидыны, с острыми, рыжими небольшими сосками; или нежная, маленькая грудь Шелиз — кремовое с упругим темно-ореховым по центру. Стыдливо глотая набежавшие слюни, отступаю к умывальнику ополоснуть руки, а после, за сосредоточенным собиранием на распахнутое полотно экс-кофточки длинных жестких прядей, приканчиваю коньяк. Если буду рубить прямо здесь — испорчу кафель, а он чужой, так что после некоторых раздумий решаю переместить объект на резиновый коврик у самого сливного отверстия, благо помещение лишено излишних деталей, лишь целлофановая занавеска, на кольцах свисающая со стального троса у самого душа, неподалеку от двери — раковина; прибитая в углу полка с флаконами шампуней да небольшое окошко с узорчатым стеклом под потолком напротив двери, заиндевевшее сегодня до полной непроницаемости. Да, знаю, на бойнях обычно первым делом вспарывают живот, однако я сегодня желаю начать с головы. Тело все тяжелеет, на глазах стынет; уверенно ложится в руку тесачок. Колени ноют на твердом полу. По обыденной домашней привычке кладу левую ладонь неподалеку от места, на которое собираюсь опустить тесак, и пальцы неприятно влажнит незамеченный мягкий сосок. Размахиваюсь — все равно несподручно, может, следовало бы проводить расчленение прямо в кухне, на удобном восьмиугольном столе? — обрушиваюсь, лезвие хищно ныряет в белую кожу шеи, погружаясь глубже половины, застревая, наверно, в кости позвонков. Крови сперва почти нет, пару капель у сонных артерий — она появляется лишь тогда, когда я начинаю тянуть инструмент на себя, и блестящая сталь, нехотя поддаваясь, расшатываясь в ране, помаленьку открывает шлюз хлынувшему глянцево-черному в свечном свете потоку. Еще рывок — тесак покидает тело с мокрым болотным хлюпаньем, кровь с лезвия веером взметается вверх, в глотке девицы неспешно разевается новая пасть, а в мертво-вялом — когда бьется сердце, интенсивность не сравнить — быстро иссякающем ручье холодной крови светлеют края разрубленной гортани. Напор почти сразу же слабеет, жидкость из щели теперь лишь вязко сочится, но все равно — странно, мне казалось, что кровь в уже почти полностью остывшем трупе успевает свернуться сильнее, так что не хлещет при любом отчленении так бурно, но, может, сперва следует дождаться того самого окоченения. Или виной тому яремные вены. Не знаю. Это, наверное, дурной сон. Буровато-мазутистый, сверкающий ручеек бежит между плитками к моим ногам, но — похуй, к концу процедуры я вымажусь, скорее всего, с головы до ног. Снова заношу инструмент над скопившимся в ране озерцом, с размаху опускаю — все похуй, блядь, и перед феерическим всплеском, хрустом расходящихся позвонков успеваю заметить открытый, удивленно зияющий справа женский рот. Лицо и руки мокрые от брызг, без паузы рублю дальше — раз, два — слабо чувствую, как исчезает из-под лезвия сопротивление кости, тесак вязнет в резиновом ванном коврике, увлекая за собой эластично растянувшуюся кожу затылка. Ее, наверно, надо ножом — соображаю, а рука уже тянется за бытовым предметом. Мышцы и связки — а не кожа — поддаются, будто синтетическая ткань юбки, можно было и ножницами; отделившись, наконец, от тела, по инерции слегка покачивается немо изумленная, полуспящая остриженная шлюхина голова. Из-под мокрых пальцев — с них капает — выскальзывает скула, за короткий ежик не ухватиться, черт, а потом осеняет — человеческий череп поместится только в обе ладони. В бездонном металлическом баке — блясь и хлюп, приземлилась срезом, думаю, а зубы я после повыдеру, когда разварится как следует. Головокружение давно переросло в вертолет, застекленная свеча пляшет насмешливо, на лице стягивающе подсыхает кровь, а помещение заполнено одуряющим солоновато-ржавым, отлично знакомым запахом. В эту емкость можно и блевать, только, скорее всего, не нужно, а лучше поскорей покончить с делом и ни разу не упасть в обморок; как жаль, что я не живу в крематории.