Максимально подробно

Топор не в помощь — слишком длинная рукоять; пол скользкий, как каток, и темный от крови, отсверкивает при малейшем вздохе новогодними искорками и бликами. Белые полосы на тельняшке побурели, как те халаты, ее впору выжимать, думаю, и очень устали плечи, и я сам еще больше устал кататься по чужим останкам, а он так ни разу и не зашел, и не зайдет, наверно, даже если я случайно отхвачу себе палец, даже если намеренно вскрою старые-добрые шрамы на предплечьях, или перережу свою глотку тем же ножом, хотя — может, и зайдет тогда, почует, как всегда чуял раньше. Наша кровь смешалась бы: моя свежая — алая, жидкая, ее свернувшаяся — черно-винный загустевший сироп — и я не был бы больше так виноват за безалаберное осквернение безалаберных, скверных останков, валяй-валяй, эмоублюдок, выеби еще напоследок во имя всеобщего искупления этот распростертый на кафеле, обезличенный суповой набор — ни рук, ни головы, вместо ног лишь окорочка на дробленой у края кости, со рваным краем срез, котлеты по-киевски, неясно, чего больше хочется — блевать или жрать — ни рук, говорю, ни ног, одни сиськи да полная крови пизда, как дешевые девайсы в виртуальных мастерских по производству секс-кукол. Нет, к сожалению. Выебать не смогу. Да нет, никто здесь не лихой, я очень давно устал; отделить — по щиколотке, посреди голени распилить, сочно забрызгивая, дальше — сразу под коленом, середина бедра, основание оного. Руки — проще всего у запястий, отчлененные кисти кажутся муляжами-подставками для мобильных, после — пилой по женским предплечьям, чвякающим тесаком по локтям, пилой, с глухим рычанием, по пухлым плечам, откорчевать у сустава окончательно. Ненасытное жерло посудины — хватит места для сисек, вот этих вот, или для требухи, конкретнее я еще пока не решил. Хуже всего — кишки, самое грязное место из всех составляющих, хуже всего будет запах трупного нутра — даже живые люди внутри пахнут более чем неприятно, а я уже забыл, когда и как это обнаружил. За закрытой дверью — какой-то шум, там все время какой-то шум, а может — представители закона и СМИ тактично и терпеливо дожидаются окончания операции. Не шуметь! Работают люди. Тут никто никого сегодня не убивал, я просто люблю собак, хотя они не любят меня — эй, парень, бросай отлынивать, не то от белой свечи эконом-парафина осталась под колпаком всего четверть. Нож сам плывет в руки по багряной реке, очень тянет разбавить блядскую кровь своей, но ферботен — еще перевешивает, раскатисто раздаваясь в хромовом черепе. Ладно уж, на испорченном манекене по всем правилам патанатомии, Y-образный разрез двурогой вилкой от ключиц до щетинистого лобка, хотя кухонный нож куда толще скальпеля, да и затупился за эту тяжкую ночку, так что режется отнюдь не сливочным маслом, а мраморно-ледяная кожа под лезвием кое-где едва заметно сборит. Когда я провожу над межреберным хрящом, меж грудей, они ощутимо, скользяще оседают, чуть-чуть разъезжаются весомо в стороны, к лишенным плеч свободным бокам, а по разрезу вяло выступают смолистые остатки — держу пари, внутри крови осталось совсем немного, она вся здесь, наверно, а там — желудочный сок, желчь, моча, дерьмо — ну, может, в сердце еще несколько сгустков. Дальше, к брюшному подшкурному жиру; я успеваю вскрыть почти до пупка, когда вслед за коротким хлопком ванная озаряется сторонним светом. До меня не сразу доходит, что это открылась дверь, за лучом фонаря сокрыт Руд, наверняка Руд, который мог бы этой ночью осатанело перекапывать проледеневший хозяйский сад-огород, пока не раскопал бы наконец, матерясь, яму подходящих габаритов. Там еще кто-то, но из-за ослепляюще яркого белого света не разглядеть точнее.

— Багровые реки-пять, — оптимистически констатирует третий, и по голосу узнаю — Игнат-психопат, на самом деле маньяк похлеще меня или даже своего ненормального старшего братца-арийца. Братец арийца — маньяк и убийца, слишком плохо знаю этого скрытного сукина сына, хоть и не встречаю проблем с общим языком, но если он и впрямь такой уж маньяк, то, может, сменит меня на посту хоть на полчасика? Уловив сквозняк, глубоко вдыхаю — воздух холоден, даже морозен, удивительно свеж; поймав на секунду слабый отсюда, родной запах полковника, почти рефлекторно, осторожно, чтоб не поскользнуться, шагаю к ним и торможу под кратким приказом:

— Стой.

— Стою, — очень тянет лечь, терять по правде говоря уже нечего, но сказано было — стоять.

— Принеси тряпку с порога, — тихо говорит Руд Игнату; когда тот удаляется, продолжает громче, обращаясь ко мне. — Иди-ка ты к душу и включи горячую. До отказа, на полную, желательно.

— Душу? — я не вполне улавливаю смысл; выясняю, что я устал так внушительно, что отмечаю только некоторую растерянность у него в голосе.

— Ну да. Там он, — фонарный луч сползает с моей груди, зеркально скользит по полу, перескочив остатки растерзанного трупа, останавливается на хромированных водопроводных регуляторах, которые торчат из стены позади меня. — По твое правое плечо. Ты весь в крови, ее тут целая лужища. Открой воду.