Внутри машины сидит человек. В этом у меня нет никаких сомнений. Несмотря на одиннадцать лет, которые я провёл в различных психиатрических клиниках, эта мысль намертво запечатлелась у меня в голове. Но только теперь — в двадцать три года — я впервые осмеливаюсь мысленно вернуться к истории нью-хевенского происшествия.
42 мин, 39 сек 8113
Тогда я приставил пистолет к своему виску. Шакалы застыли на месте. Я засмеялся, с трудом переводя дыхание, пораженный абсурдностью ситуации. Неужели я был в центре этого безумия? Неужели весь их безумный кровавый мир держался только на мне? Конечно, нет. Вдруг чья-то сильная рука выхватила у меня пистолет. Я обернулся и увидел отца. Он был не один, с ним было целое войско. Войско отцов. Герои наконец-то прибыли. Или нет.
Больше половины из них рухнула на колени, увидев то, что стояло в середине зала. Некоторым удалось со слезами подползти к груде мертвых жен, другие пытались выбежать сквозь толпу наружу. Шакалы хором смеялись над бессилием своих отцов. Потом они расступились, как Красное море перед Моисеем, и появился Джейкоб. Его вытолкнули вперед, дрожащего от страха и плачущего как малое дитя. Он встал на колени, держа в руках самое длинное из предсказаний машины, какое я только видел. Джейкоб начал свою речь, и даже убитые горем мужчины застыли на месте, слушая его.
«Вы подвели своих жён, подвели своих детей. Вы повинны в прелюбодеянии, предательстве своих семей, своих жён, своих детей и своего Бога… Сегодня вы все умрёте, умрёте в муках и будете гореть в аду. Вы все прокляты, вы — дураки, которые заботились лишь о своем благе, вы»…
Я уверен, что Джейкоб продолжил бы эту речь, если бы ему не снесло полголовы. Порой, мне кажется, что я увидел, как это случилось еще до того, как раздался выстрел. Отец держал пистолет у меня над головой и не перестал нажимать на курок, пока выстрелы не сменили пустые щелчки, а вся передовая линия шакалов не уснула вечным сном. А потом началась настоящая вакханалия.
Шакалы завопили, подняв ножи, обагренные кровью их матерей, и бросились на собственных отцов. Как оказалось, ни у кого, кроме моего отца, не было оружия. Я бросился на пол и пополз на четвереньках, пока не уткнулся головой в стену. Не знаю, почему я это сделал, наверно, меня толкнул отец. Началось столкновение, взрослые и дети валились на пол. Посреди этого кошмара я видел отца, он смотрел на меня и улыбался. Потом он достал зажигалку и бросил её на пол.
Огонь немедленно распространился по продуктовому отделу, охватив тела наших матерей. С обеих сторон раздавались дикие вопли. Я рванулся в укрытие, прямо в мужской туалет. Там я схватил помойку и приставил её к стене, затем залез под раковины, надеясь переждать, пока это безумие не прекратится. Я смотрел на дверь, слушая крики, стоны и выстрелы. Было ли это сном, ужасным, бредовым, сюрреалистическим сном?
Потом наступила тишина. Мое сердце было готово вырваться из груди, нервы уже не подчинялись разуму. И вот дверь открылась, отбросив в сторону помойку, которая служила мне баррикадой. Вошедший всё ещё горел, его тело было покрыто разной степени ожогами, в руке он ещё сжимал револьвер. Я вскрикнул, выскользнул из-под раковины и нагнулся, как можно ниже, чувствуя, как после его выстрела мне в кожу впились осколки кафеля. Один выстрел, второй, щелчок. Моя рука двигалась без моего согласия, ведомая лишь инстинктом самосохранения. Я вынул нож и выбил бесполезный пистолет из руки шакала.
Я помню недолгую схватку, потоки крови и бурю, БУРЮ смеха. Потом я отключился и очнулся в машине скорой помощи. Не знаю, сколько прошло времени. Когда я пришел в себя, полицейские попытались заставить меня объяснить, что случилось, но я и сам этого не знал. Мне показали фотографии — обгорелая масса женских трупов, мужчин, сцепившихся с сыновьями, мертвых и полумертвых. Мне показали парня, найденного в туалете с ножом, застрявшим в грудной клетке. Конечно, я лгал им, другого выхода у меня не было.
Потом меня забрали, так ничего и не рассказав. Одно время я жил с моими дедом и бабкой, но им не понравилось то, что я сделал с их собакой, и меня забрали. Потом я кое-что сделал с моим соседом по комнате, но он был сам виноват. Зря он заговорил о моей матери. Мне делали уколы, меня держали в смирительной рубашке, когда я слишком яростно пытался доказать, что то, что случилось в Нью-Хевене было правдой. Поняв, что это бесполезно, я смирился со своей участью. Я стал притворяться, и у меня хорошо получалось. Теперь я на свободе, и я возвращаюсь в Нью-Хевен. Я возвращаюсь домой.
Больше половины из них рухнула на колени, увидев то, что стояло в середине зала. Некоторым удалось со слезами подползти к груде мертвых жен, другие пытались выбежать сквозь толпу наружу. Шакалы хором смеялись над бессилием своих отцов. Потом они расступились, как Красное море перед Моисеем, и появился Джейкоб. Его вытолкнули вперед, дрожащего от страха и плачущего как малое дитя. Он встал на колени, держа в руках самое длинное из предсказаний машины, какое я только видел. Джейкоб начал свою речь, и даже убитые горем мужчины застыли на месте, слушая его.
«Вы подвели своих жён, подвели своих детей. Вы повинны в прелюбодеянии, предательстве своих семей, своих жён, своих детей и своего Бога… Сегодня вы все умрёте, умрёте в муках и будете гореть в аду. Вы все прокляты, вы — дураки, которые заботились лишь о своем благе, вы»…
Я уверен, что Джейкоб продолжил бы эту речь, если бы ему не снесло полголовы. Порой, мне кажется, что я увидел, как это случилось еще до того, как раздался выстрел. Отец держал пистолет у меня над головой и не перестал нажимать на курок, пока выстрелы не сменили пустые щелчки, а вся передовая линия шакалов не уснула вечным сном. А потом началась настоящая вакханалия.
Шакалы завопили, подняв ножи, обагренные кровью их матерей, и бросились на собственных отцов. Как оказалось, ни у кого, кроме моего отца, не было оружия. Я бросился на пол и пополз на четвереньках, пока не уткнулся головой в стену. Не знаю, почему я это сделал, наверно, меня толкнул отец. Началось столкновение, взрослые и дети валились на пол. Посреди этого кошмара я видел отца, он смотрел на меня и улыбался. Потом он достал зажигалку и бросил её на пол.
Огонь немедленно распространился по продуктовому отделу, охватив тела наших матерей. С обеих сторон раздавались дикие вопли. Я рванулся в укрытие, прямо в мужской туалет. Там я схватил помойку и приставил её к стене, затем залез под раковины, надеясь переждать, пока это безумие не прекратится. Я смотрел на дверь, слушая крики, стоны и выстрелы. Было ли это сном, ужасным, бредовым, сюрреалистическим сном?
Потом наступила тишина. Мое сердце было готово вырваться из груди, нервы уже не подчинялись разуму. И вот дверь открылась, отбросив в сторону помойку, которая служила мне баррикадой. Вошедший всё ещё горел, его тело было покрыто разной степени ожогами, в руке он ещё сжимал револьвер. Я вскрикнул, выскользнул из-под раковины и нагнулся, как можно ниже, чувствуя, как после его выстрела мне в кожу впились осколки кафеля. Один выстрел, второй, щелчок. Моя рука двигалась без моего согласия, ведомая лишь инстинктом самосохранения. Я вынул нож и выбил бесполезный пистолет из руки шакала.
Я помню недолгую схватку, потоки крови и бурю, БУРЮ смеха. Потом я отключился и очнулся в машине скорой помощи. Не знаю, сколько прошло времени. Когда я пришел в себя, полицейские попытались заставить меня объяснить, что случилось, но я и сам этого не знал. Мне показали фотографии — обгорелая масса женских трупов, мужчин, сцепившихся с сыновьями, мертвых и полумертвых. Мне показали парня, найденного в туалете с ножом, застрявшим в грудной клетке. Конечно, я лгал им, другого выхода у меня не было.
Потом меня забрали, так ничего и не рассказав. Одно время я жил с моими дедом и бабкой, но им не понравилось то, что я сделал с их собакой, и меня забрали. Потом я кое-что сделал с моим соседом по комнате, но он был сам виноват. Зря он заговорил о моей матери. Мне делали уколы, меня держали в смирительной рубашке, когда я слишком яростно пытался доказать, что то, что случилось в Нью-Хевене было правдой. Поняв, что это бесполезно, я смирился со своей участью. Я стал притворяться, и у меня хорошо получалось. Теперь я на свободе, и я возвращаюсь в Нью-Хевен. Я возвращаюсь домой.
Эпилог
Многое изменилось в моем родном городе! Пострадавшие от пожара здания восстановили, остатки сгоревших домов снесли бульдозерами, и теперь на их месте поселились новые семьи. Когда я смотрю в небо, я думаю, что снова увижу облака дыма, но, к счастью, их там нет. Я сходил в библиотеку, пытаясь узнать что-нибудь о тех событиях, но газеты того времени явно не сохранились.
Страница 9 из 11
