Мать-Родильница

Мы с ребятами бегали по пустынным и узким улочкам, перекликаясь друг с другом; забредали в мрачные, как пещеры, подъезды, откуда тянуло многовековой вонью; а иногда, осмелев, проходили вдоль и поперек весь дом-лабиринт и рисовали на клочке бумаги его карту. И всегда мне казалось, что стоит сделать еще шаг — и случится что-нибудь невероятное, ужасающе непоправимое… миновать очередной угол в переходах лабиринта — и увидеть громыхающий костями скелет, с ног до головы увешанный электрическими приспособлениями… свернуть за угол — и увидеть человека с песьей головой… и угрожающий рев, и прыжок, и клыки вонзаются в горло… Прошло едва ли не тридцать лет, но сегодня мне кажется, что я тот же мальчишка, готовый в любую секунду замереть от страха — но теперь бредущий по улице в одиночестве. Ни звука, ни шороха… даже лая диких собак, в расчете на которых я обычно ношу с собой ружье, вот уже пару часов не слышно. И, может быть, как раз поэтому мне было особенно не по себе.

Смеркалось. В воздухе появился едва ощутимый запах дыма и чего-то еще трудноуловимого, связанного с присутствием человеческого жилья. Я прибавил шагу. Очень заманчивой (не то слово) показалась возможность ночевать не на холодном полу, поминутно вздрагивая от пригрезившегося шороха, а хоть в каком-нибудь подобии постели, предварительно наевшись горячего.

Из окна первого этажа, на две трети забитого досками, показалась струйка дыма. Я шагнул в темноту подъезда, и запах еды — какой, неважно, главное, что горячей — окутал меня облаком, сопротивляться которому не было сил. Мне показалось даже, что я слышу женские голоса и детский смех… но нет, только показалось, очень уж сильно было желание их услышать.

Я поднялся по ступенькам и постучал в сколоченную из необтесанных досок дверь. Добрых пять минут пришлось дожидаться, пока откроют. Мрачная женщина со спутанными волосами, закрывавшими пол-лица, провела меня в комнату и жестом указала на связку соломы в углу; поджав ноги, я сел. Значительную часть комнаты, между прочим — большой, занимала неуклюже сварганенная печь, в которой потрескивали поленца и кипело что-то на редкость ароматное, как утверждал мой голодный нюх. Женщина молчала; за все время с момента, когда она открыла мне дверь, я, кажется, так и не услышал от нее ни слова. Ее пышные формы было трудно оценить из-за грязных лохмотьев, в несколько слоев покрывающих тело; босые ноги были тоже грязны, а обстановка затхлого помещения и впрямь напоминала запустение пещеры — впрочем, к грязи я давно привык. На бетонном подоконнике примостился неестественной худобы мальчонка с землистым, как истрескавшиеся стены, лицом. На вид ему было лет девять-десять.

Прислушиваясь к бульканью похлебки в котле, я думал о странности положения, в котором оказался. Женщина даже и не собиралась спрашивать, кто я и откуда; впрочем, непохоже, чтобы здесь тяготились моим присутствием. Я был для них — вроде пустого места или вещи, подобранной на улице; впрочем, это слишком смелый вывод, поскольку по поведению женщины вряд ли можно что-либо заключить. Немая она, что ли? Я механически достал из заплечной сумки сухарь и принялся его жевать.

Женщина пошевелилась, невнятно приказала что-то мальчонке. Тот поднял веки, соскочил на пол и голыми руками достал из печи котелок — густой пар валил из него, норовя обжечь мальчишке лицо, но тот, похоже, ни на пар не обратил внимания, ни на жар раскаленных стенок котелка, от которого мгновенно покраснели руки. А вместо этого, поставив котелок на низкий грубый стол, как ни в чем не бывало принялся разливать кушанье в деревянные миски.

Похлебка ароматно пахла травами; главным компонентом, разумеется, был картофель, а уж всякая там морковка, лук и укроп — только приложение. Мяса здесь и не ночевало, но для меня сейчас этот ужин оказался вкуснее самых изысканных блюд.

Учуявши запах, в комнату вбежали друг за другом три взъерошенных ребятенка, пол которых по причине лохматости невозможно было определить с первого взгляда, а по росту они казались близняшками. Я заметил, что они куда больше похожи на мать, чем первый мальчишка: светлые редкие волосы на его шишковатой головенке росли словно бы нехотя, у близняшек же — черная спутанная шевелюра, из-за которой не видно глаз.

Детишки уселись за стол и деловито принялись хлебать из мисок, а я, преодолев непонятную робость, спросил у матери:

— Это всё — твои дети?

— Н-нет, — ответила женщина глухо и с удивлением, словно бы сама к своему голосу прислушиваясь. Но, слава богу, не немая.

— Старший не твой?

— Да.

— Он приемыш?

Женщина подняла на меня мутно-серые глаза, и я невольно поежился под этим взглядом.

— Он — сын ЕЕ.

Оригинальное известие. Можно подумать, я ожидал услышать, что пацана произвел на свет мужчина.

— Она — это кто?

Женщина отвела глаза:

— Матерь.

— И сказала она это таким голосом, что мне почему-то расхотелось спрашивать.

— Остальные дети — твои?

— Да.

— А муж у тебя есть, красавица?

— Нет… — Ушел — или погиб?

Женщина не ответила.