— Помню, было девятнадцатое мая: шел дождь, как сегодня; а ты пела, — голосом, холодным и бесцветным, каким она обычно и говорила, промолвила королева. Некрасивая. Не умная. Не счастливая.
22 мин, 7 сек 15245
— «Яичко-яичко, скок-скок, и ты — птичка», — бесцветно, но красиво продекламировала королева. Взяла воспетый предмет и ловко перебросила из одной руки в другую.
— Смотри, Лиз. Смотри, как я уме… Яйцо выскользнуло и, цокнув об столешницу, грохнулось на пол.
— Ох, нет. Что же я… Разбилось, — начала собирать останки женщина.
— Лиз, зови стражу, одной мне тут не справиться, — Самария развела руками.
— Хотя у меня нет стражи. Ни стражи, ни придворных — даже яйца теперь нет.
— Сварю другое, ваше высочество, — служанка устало поднялась.
— Не надо. С двумя яйцами мне не совладать.
Королева почистила остатки еды, немного откусила и застонала вдруг.
— Госпожа? — испуганно подошла Лиз.
— Ваше… Самария наклонилась к столу: ладонь прижата ко рту, глаза остекленели.
— Госпожа?!
Королева схватила тарелку и выплюнула в нее еду — недожеванную и от крови ярко-красную.
— Как болит, — Самария ощупала челюсть, затем засунула в рот пальцы и что-то вытащила.
— Ваше высочество? — на лице старушки от страха проступили кости.
— Зуб, Лиз, — покрытая алыми полосами рука повернулась к служанке.
«Дзинь», — жалобно зазвенела посуда, когда теряющая сознание королева навалилась на стол.
Снова бесконечная лестница. Самария спускается несколько часов или дней, изредка зовет Марию.
Тишина. Шаги преследователя. Нет, опять тишина.
В круге света вдали королева замечает фигуру — она стоит спиной — в халате и смирительной рубашке, рукава которой стянуты сзади. На голове — металлический намордник.
Безотчетный страх вынуждает идти как можно тише.
Шаг. Другой. Фигура неподвижна.
Лестница узкая, и королева двигается боком — боясь даже краем платья задеть человека.
Еще шаг: сзади черная бездна, в нескольких сантиметрах перед Самарией — смирительная рубашка. Отвратительно пахнет гнилью. Королева смотрит на желтовато-старую ткань в багровых и коричневых пятнах и боится отвести взгляд.
И тут фигура начинает поворачиваться… Самария закричала, вне себя от ужаса, и вскочила на постели. На кресле перед ней сидела Лиз. Извечно-ласково смотрела карими глазами.
— Лиз, прекрати спать в моей комнате! — завизжала королева, давясь и кашляя от наполнившей рот густой жидкости. В воздухе еще стоял нестерпимый запах.
— Ты… ты меня пугаешь!
— Простите… — удивленно-обиженно поднялась долговязая служанка, — госпожа. Я сей же час отправлюсь к себе.
На улице, как, впрочем, и в комнате, было темно. Изредка дождик барабанил в окно — точно перебирал водяными пальцами.
«Кап-та-да-дам. Кап-та-да-дам».
— Стой, — отдышалась Самария и зашуршала одеялом.
— Зажги свет, что-то с простынями.
Старушка вышла и быстро вернулась с высоким подсвечником. Оранжевый шар света хлынул в комнату, забрался на кровать и… вырвал из сумрака мокрое белье — бледно-алое и сморщенное, будто сброшенная змеей кожа.
— Кровь? Какой день? Лиз?! Какой день? — запричитала королева, отодвигаясь от пугающих простыней.
— Второе сентября, ваше высочество, — на лицо Лиз падали дрожащие тени от огоньков свечек, и невозможно было понять: испугана она, или спокойна.
— Еще рано. Ваше высочество, вы… вся… Самария дрожала: от гуляющих по комнате сквозняков; от холодной воды, которой тщетно вместе с Лиз пыталась смыть кровь; от невыносимой боли в суставах; от страха, слабости, унижения… Дрожала и плакала.
А кровь неторопливо и как-то размеренно сочилась из тела королевы — из носа, глаз, ушей, волосяных луковиц. Собиралась вязким комком горле, набухала под ногтями, стекала из промежности на усохшим ногам и капала, капала, капала на пол.
— Я разваливаюсь. Или гнию? — Самария посмотрела в зеркальце: желто-пергаментное лицо, слипшиеся волосы, почерневшие зубы шатаются и выпадают один за другим, а десны набухли синюшными волдырями. И запах! Запах, что преследовал женщину с момента пробуждения и казался лишь иллюзией, — исходил изо рта самой королевы.
— Вы поправитесь, госпожа, — закончила стелить чистое белье Лиз.
— Отдохнете и поправитесь. Ложитесь, госпожа, я пока сварю пшена. Вот, почитайте новое письмо.
Самария схватила листок и торопливо развернула:
«Матушка, я вас заждался. Неужто столько дел у государства?»
Я понял, почему художник нарисовал того палача — Лазаруса. Я все понял и… Нет, по порядку.
302 год стал одним из самых кровавых в истории королевства. Убийства, ритуалы древних богов, восстания. И даже Арканвич поддался темному искушению — за неполный месяц в городке исчезли двадцать три девушки. Никто не мог понять, что происходит, пока один пьянчужка, что блуждал поздно ночью, не увидел убийцу, — тот выкидывал очередное тело в озеро. Представляете? Боже, а я там купался!
Кошмаром Арканвича оказался Лазарус. Да, как ни сложно поверить, но человек, вершивший правосудие, сам стал преступником. Как? Почему? Мне думается все дело в той ауре смерти, что пропитывает тюрьму и поныне от крыши до основания, — это место не могло не свести с ума любого, кто ежедневно проливал внутри кровь.
— Смотри, Лиз. Смотри, как я уме… Яйцо выскользнуло и, цокнув об столешницу, грохнулось на пол.
— Ох, нет. Что же я… Разбилось, — начала собирать останки женщина.
— Лиз, зови стражу, одной мне тут не справиться, — Самария развела руками.
— Хотя у меня нет стражи. Ни стражи, ни придворных — даже яйца теперь нет.
— Сварю другое, ваше высочество, — служанка устало поднялась.
— Не надо. С двумя яйцами мне не совладать.
Королева почистила остатки еды, немного откусила и застонала вдруг.
— Госпожа? — испуганно подошла Лиз.
— Ваше… Самария наклонилась к столу: ладонь прижата ко рту, глаза остекленели.
— Госпожа?!
Королева схватила тарелку и выплюнула в нее еду — недожеванную и от крови ярко-красную.
— Как болит, — Самария ощупала челюсть, затем засунула в рот пальцы и что-то вытащила.
— Ваше высочество? — на лице старушки от страха проступили кости.
— Зуб, Лиз, — покрытая алыми полосами рука повернулась к служанке.
«Дзинь», — жалобно зазвенела посуда, когда теряющая сознание королева навалилась на стол.
Снова бесконечная лестница. Самария спускается несколько часов или дней, изредка зовет Марию.
Тишина. Шаги преследователя. Нет, опять тишина.
В круге света вдали королева замечает фигуру — она стоит спиной — в халате и смирительной рубашке, рукава которой стянуты сзади. На голове — металлический намордник.
Безотчетный страх вынуждает идти как можно тише.
Шаг. Другой. Фигура неподвижна.
Лестница узкая, и королева двигается боком — боясь даже краем платья задеть человека.
Еще шаг: сзади черная бездна, в нескольких сантиметрах перед Самарией — смирительная рубашка. Отвратительно пахнет гнилью. Королева смотрит на желтовато-старую ткань в багровых и коричневых пятнах и боится отвести взгляд.
И тут фигура начинает поворачиваться… Самария закричала, вне себя от ужаса, и вскочила на постели. На кресле перед ней сидела Лиз. Извечно-ласково смотрела карими глазами.
— Лиз, прекрати спать в моей комнате! — завизжала королева, давясь и кашляя от наполнившей рот густой жидкости. В воздухе еще стоял нестерпимый запах.
— Ты… ты меня пугаешь!
— Простите… — удивленно-обиженно поднялась долговязая служанка, — госпожа. Я сей же час отправлюсь к себе.
На улице, как, впрочем, и в комнате, было темно. Изредка дождик барабанил в окно — точно перебирал водяными пальцами.
«Кап-та-да-дам. Кап-та-да-дам».
— Стой, — отдышалась Самария и зашуршала одеялом.
— Зажги свет, что-то с простынями.
Старушка вышла и быстро вернулась с высоким подсвечником. Оранжевый шар света хлынул в комнату, забрался на кровать и… вырвал из сумрака мокрое белье — бледно-алое и сморщенное, будто сброшенная змеей кожа.
— Кровь? Какой день? Лиз?! Какой день? — запричитала королева, отодвигаясь от пугающих простыней.
— Второе сентября, ваше высочество, — на лицо Лиз падали дрожащие тени от огоньков свечек, и невозможно было понять: испугана она, или спокойна.
— Еще рано. Ваше высочество, вы… вся… Самария дрожала: от гуляющих по комнате сквозняков; от холодной воды, которой тщетно вместе с Лиз пыталась смыть кровь; от невыносимой боли в суставах; от страха, слабости, унижения… Дрожала и плакала.
А кровь неторопливо и как-то размеренно сочилась из тела королевы — из носа, глаз, ушей, волосяных луковиц. Собиралась вязким комком горле, набухала под ногтями, стекала из промежности на усохшим ногам и капала, капала, капала на пол.
— Я разваливаюсь. Или гнию? — Самария посмотрела в зеркальце: желто-пергаментное лицо, слипшиеся волосы, почерневшие зубы шатаются и выпадают один за другим, а десны набухли синюшными волдырями. И запах! Запах, что преследовал женщину с момента пробуждения и казался лишь иллюзией, — исходил изо рта самой королевы.
— Вы поправитесь, госпожа, — закончила стелить чистое белье Лиз.
— Отдохнете и поправитесь. Ложитесь, госпожа, я пока сварю пшена. Вот, почитайте новое письмо.
Самария схватила листок и торопливо развернула:
«Матушка, я вас заждался. Неужто столько дел у государства?»
Я понял, почему художник нарисовал того палача — Лазаруса. Я все понял и… Нет, по порядку.
302 год стал одним из самых кровавых в истории королевства. Убийства, ритуалы древних богов, восстания. И даже Арканвич поддался темному искушению — за неполный месяц в городке исчезли двадцать три девушки. Никто не мог понять, что происходит, пока один пьянчужка, что блуждал поздно ночью, не увидел убийцу, — тот выкидывал очередное тело в озеро. Представляете? Боже, а я там купался!
Кошмаром Арканвича оказался Лазарус. Да, как ни сложно поверить, но человек, вершивший правосудие, сам стал преступником. Как? Почему? Мне думается все дело в той ауре смерти, что пропитывает тюрьму и поныне от крыши до основания, — это место не могло не свести с ума любого, кто ежедневно проливал внутри кровь.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 4 из 7
