Memento mori

Время стало совсем расплывчатым, оно не текло, а перебежками двигалось из одного угла комнаты в другой, прячась за тенью оконной рамы. Мартину до времени не было ровным счетом никакого дела, он существовал теперь вне него, и не знал, прошел ли от этой секунды до той час или же три, но для него меж тем и не было разницы. Воодушевленный своей идеей, он почти что носился по старому скрипучему дому с мокрой тряпкой, дотягиваясь даже до тех из самых пыльных углов, которые при обычной уборке они с матерью всегда усиленно не замечали. За ним по стенам и половицам тянулись равнодушно холодные дорожки сияющей чистоты, но пахло в воздухе вовсе не свежестью, а все той же древней тряпкой, в силу своего исключительного для тряпки возраста напоминающей своими ароматами нечистоплотную старуху. Ликан этого не замечал. На лице его застыло то редкое выражение искренней увлеченности делом и минутного по этому поводу счастья, что при всей видимой хрупкости этого состояния, он просто не мог себе позволить печали и отчаянию по-настоящему пробиться через это временное освобождение.

Если бы только он смотрел на часы хоть иногда, то знал бы, что проработал все утро, и лишь когда драить осталось совсем нечего, присел, совершенно измотанный. Снова тянуло мышцы, и сдавливал, сплющивал, стягивал невидимыми нитями желудок голод. Но куда больше, чем есть, Мартину хотелось смеяться, и он смеялся, тихо, нервно, утирая горький пот со лба и шеи, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, и в следующий миг воздух уже выходит из легких со свистом, как при всхлипе. Он был совершенно растерян, потерян, испуган, понятия не имел, что делать дальше со своей жизнью, а мать все не возвращалась, и жуткая мысль о том, что, возможно, уже и не вернется, заставляла Мартина замирать в неестественных позах или намеренно забиваться как можно глубже в жесткий неудобный стул, обхватывая голову, искривляя лицо гримасами в беззвучных рыданиях и проводя так, казалось, часы. Дикий, практически животный страх потери заставлял его забывать о голоде, сходить с ума от одиночества, сходить с ума от ожидания, что вот-вот она вернется и все встанет на круги своя. Но все это время, пока каждый вздох был подобен мучительной борьбе за право дышать этим воздухом, он ни слезы не проронил. И сам же боялся этого, каждый раз прикасался к щекам, к уголкам глаз и не обнаруживал даже намека на влагу. Подрагивал, смотря на оставшиеся сухими пальцы, в неверии опускал веки, мотал головой, хотел злиться и не мог. Такое простое выражение той разрухи, что творилась у него на душе — слезы — но даже их, казалось, он был лишен, и некого было винить.

Его разбудил настойчивый стук в дверь. Тело после долгого сна в неудачной позе плохо слушалось, казалось окаменевшим местами и чересчур тяжелым. Челюсть свело в зевке, и ликан погладил подбородок, даже не заметив, что появилась до жути непривычная щетина — плохо следил за собой в последнее время. Мартин не спешил открывать, сначала встал с трудом и сподобился налить себе воды — горло было так сухо, что даже воздух при вдохе царапал его стенки. В дверь снова забарабанили. Ликан поморщился, звук ему не нравился, глаза слипались, он был бы не прочь снова уснуть, но постепенно просыпающееся сознание подкинуло безумную идею, заставившую его озариться светом. Мартин вдруг явственно услышал биение собственного сердца, с дикой секундной надеждой — вдруг это она? И хотя здравый смысл подсказывал, что женщина, хоть и волевая и не такая уж хрупкая, не стала бы так шумно рваться внутрь, но сын в отчаянии уже поверил бешеному предположению и поспешил к двери.

Руки тряслись, у него получилось вставить ключ в замок только с третьего раза, и все это волнение — лишь ради того, чтобы увидеть неискреннюю скорбь на совершенно чужом лице. Мартина начало трясти еще сильнее, и он обессилено прислонился, точно рухнул, к дверному косяку, уставившись на незнакомца исподлобья.

— Коллеги вашей матери просили передать, что понимают вашу потерю. Они организовали похороны на этот вечер и ждут вас.

Он не смог выдавить из себя ни слова. Приоткрыл рот, моргнул несколько раз, сжал губы, поняв, что ему нечего сказать, и молча захлопнул дверь перед вестником. Показательно громко звякнул ключом, вновь запираясь в доме и в себе.

Несколько мгновений ему казалось, будто он и вовсе ничего не слышал. Он прошел на кухню, уселся там за стол и просто сидел, поглаживая столешницу, вспоминая каждую неровность, каждую царапину. Он мог бы с закрытыми глазами их описать. Вот здесь сам виноват, не хотел слушать мать и в раздражении слишком сильно ковырнул поверхность, подумать только, ложкой. А здесь она, заливаясь смехом, уронила тарелку, будто бы недавно это было. А вот тут след от ножа, но не столового, а куда более опасного, им этот стол продали уже таким, и давно, когда сын ее еще был ребенком, ей нравилось воображать, каким образом этот след на столешнице появился.

— Похороны, — он вздрогнул. Сам не ожидал, что скажет это вслух, хотел только подумать. Снова тошнило.