Memento mori

Старая дверь хлопнула, взвилась пыль, проветренные помещения выглядели неестественно, но Мартину было уже абсолютно плевать. Он просто опустился по стене бессильно, закрывая лицо ладонями, подсматривая между пальцами на окружающее пространство. Не узнавал это место, но было все равно, в голове только кипела злость, недоверие, даже ярость. Глупцы, идиоты, злодеи, бессовестные и отвратительные! Как он мог поверить им? — не мог! не верил! А те, кого Мартин когда-то называл друзьями, приятелями, добрыми знакомыми, они утверждали, будто он потерял самое дорогое, что у него было. Как можно? Так издеваться, так грубо насмехаться! Он знал, что она больна, но ведь ей становилось лучше, настолько лучше, что ликан позволил себе снова развлекаться с хорошими знакомцами. Если бы только ей было дурно, он бы сидел у ее кровати не отходя ни на мгновение, готовый в любой момент принести все, что нужно, он бы работал, не покладая рук, чтобы достать самое дорогое лекарство, он бы столько всего делал, что страшно представить. Он бы никогда не позволил ей умереть, либо сопроводил бы ее в последний путь, потому что знал, что ей это важно. А они смели произносить вслух такую ложь!

Он раскачивался из стороны в сторону, как умалишенный, смотрел сухими глазами перед собой и ничего не видел, редко моргал и был похож на застывшую статую. Впервые за несколько дней ночевки то у подруги, то вовсе на улице он вернулся домой, в эту пустующую коробку, из которой выветрились уже все запахи, приятные и неприятные. В кармане до сих пор валялся ключ. Бесшумно выпрямиться, сделать пару шагов, запереть дверь. Теперь Мартин не выйдет отсюда, ему и здесь хорошо. Но где же мать, где она?

Он не нашел ее к вечеру следующего дня и потерял счет времени. Все ходил мимо однообразных стен, словно блуждал неделями в лабиринте, не ощущая голода или жажды. Иногда забивался в угол, первый попавшийся, и засыпал — до кровати доходил редко. Ничего не снилось. В голове было гулко и как-то… мертво, но это слово он не произносил даже в мыслях, натыкался на какую-то преграду. На душе царил полный штиль, предвещающий скорую бурю, и все нарастало ощущение самого себя немым призраком. Чувства казались какими-то тупыми, нечеткими или слишком объемными, чтобы вместить их в себя.

Мартин в первую очередь не знал, что думать. Матери не было нигде, и будто о ее былом присутствии в этом доме напоминали лишь засохшие цветы в вазе у входа. Они скукожились, превратились в неумелый гербарий, спрятавшийся в горле сосуда. Мартин и заметил-то их по чистой случайности — метался по коридору и сшиб хрупкое изделие, заставив отколоться несколько поблекших лепестков и смешаться со звоном и осколками. Не поняв сначала, что натворил, он опустился на колени и принялся перебирать острые кусочки керамики, неосторожно раня пальцы, ладони и только отстраненно подмечая, что по краям рассеченной по поверхности кожи собирается кровь. Ему ведь совсем не больно, зачем тогда волноваться? Затем добрался до высушенного цветка и долго просидел с ним в руках, осторожно поглаживая. Пальцы скользнули по шершавому бутону, обхватили одревеневший стебель, отломили и отбросили в сторону пожелтевшие, свернувшиеся в трубочку листья. Но разумом Мартин был не здесь, все время выпадал в прошлое или и вовсе — в никуда.

Он вспоминал ее без конца, такую разную, непонятную, далекую, но, с другой стороны, невыносимо близкую, родную до боли. Губы его подрагивали: то хотели сложиться в улыбку, то искривиться в печали. Она была так рада этим проклятым цветам, а будет ли она так же рада снова, увидит ли он еще хотя бы раз это выражение на ее лице, морщинки у глаз, искрящийся взгляд, еле сдерживаемый смех от радости? Он не мог поверить, что ее может просто так не стать, взять и не стать, это звучало такой невообразимой дикостью. Они безумцы, циркачи, в их словах нет и доли правды, она жива, говорил он себе, но тогда появлялся вопрос, где же она. Так хотелось ее увидеть, сжать ее руку в своих ладонях, чтобы убедиться, что это не дымка, не туман, не игра воображения. Мартину хотелось задать вслух раньше всегда скрипучему, болтливому дому терзавший его вопрос, но был не в силах нарушить сковавшую их обоих тишину. Только продолжал сидеть на полу, сгорбившись и замерев, не в силах осознать, что с ним творится.

Очнулся он, когда затекли мышцы, и стало неприятно тянуть в конечностях. Цветок то ли уронил, то ли бросил и, как был, голыми руками сгреб теперь уже мусор в одну кучу. Царапины тут же заныли, но Мартин нарочно убеждал сам себя, что ему все равно. Лучше бы прибраться поскорее, и не только в этом уголке, а и во всем доме, пока тот не порос мхом и паутиной. Он же собирался помочь матери с уборкой в этот раз, несмотря на все возражения, вот и пора. На этой мысли что-то внутри затрещало, словно ломалось, и ликан остервенело принялся за работу.