Memento mori

Время прошло незаметно. Мартин совсем прекратил пересекаться со своими знакомыми — попросту не было ни времени, ни желания — и посвятил себя обеспечению матери. Она долго отнекивалась, порывалась и вовсе снова все взвалить на себя, а потом заходилась кашлем и под осуждающим взглядом сына сдавалась вновь. Иногда ему казалось, что она идет на поправку, и она бодро посмеивалась, поддерживая такие предположения, а ему не видно было, что скрывалось за смехом. Темное и мрачное, нечто росло изо дня в день, умело пряталось и неуловимо готовилось к единственному и решающему выпаду. А Мартину все казалось, что жизнь наладилась.

Прорыв случился неожиданно. Солнце уже не пекло, быстро наступала влажная туманная ночь, и казалось, что вот-вот с земли пойдет пар, устремится куда-то вверх, в чернеющее небо. Таким черным оно, наверное, никогда еще не было, да и вообще вряд ли кто-либо когда-либо видел такой глубокий черный цвет. Такой краской следовало бы писать картину о конце света.

Дом в жидком тумане был сам на себя не похож, и если бы ликан всматривался, куда идет, а не брел бессознательно по привычной дороге, то и не узнал бы родное, противно скрипучее здание. Даже дверь, когда он ее открывал, вела себя как-то чуждо. И что-то смотрело из стен, невидимыми взглядами вспарывая тишину.

— Спит уже. Наверняка, — сам себе прошептал Мартин, входя в дом. После оброненной фразы образовалось тугое молчание, точно ледяная цепь сдавила горло и не давала вздохнуть. Мартин был уверен, что мать просто спит в такое позднее время, а зверь внутри него метался, трусливо поджимал хвост, царапал изнутри свою оболочку, выл и что-то пытался донести. Уже не в первый раз он приходил и слышал только тишину, но все так ярко кричало об отличиях этой ночью.

Стукаясь об углы в темноте и чувствуя, как пульсируют болезненно места столкновения, ликан проходился по комнатам, толкал двери и смотрел на странно пустые помещения. Она, мать, была здесь, в доме, но ее и не было одновременно, и разум отказывался воспринимать повисшую в воздухе атмосферу и явственный запах… Мартин не хотел самому себе признаваться, аромат чего смешивался с благоухающими цветами на полках и на столе. Не хотел чувствовать или понимать, ничего не хотел, и даже дом наверняка сейчас был не его, просто похожий, оскверненный присутствием страшной беды. Следовало покинуть это место как можно скорее.

Не видя, на ощупь он пробирался обратно к выходу, вновь встречаясь неосторожно с теми же углами и стенами. Мысли откровенно мутило, казалось, словно надышался каким-то затхлым воздухом с гнильцой, хотя не пробыл в помещении, должно быть, и десяти минут. Двери отяжелели, в особенности входная, и пытались удержать полукровку в этом склепе. Задыхаясь, он практически вывалился на улицу. Дышать легче так и не стало.

В тумане, стелющемся теперь не только по улицам, но и в сознании, Мартин не различал очертаний города и через полчаса бесцельных блужданий уже едва ли осознавал, где находится. Сначала ему казалось, словно он ищет свой настоящий дом, тот, что не пропитан пугающей пустотой и одиночеством. Но потом эта идея рассеялась, расшиблась о ночную темень. А затем в очередном закоулке до чуткого почти что волчьего уха долетела ругань, и ликан и вовсе забыл самого себя — перед глазами стоят картины, давно увиденные в чужой памяти, ноги несут куда подальше от резких звуков, дыхания не хватает и все тело бьет крупная дрожь. Страшно, холодно и пусто, бесконечно пусто.

Мартин проходил по пустым улицам всю ночь. Под утро в глаза будто насыпали песок, а мышцы болели от перенапряжения — много раз приходилось по-мальчишески убегать от подозрительных силуэтов в подворотне. С рассветом перед взором будто нарочно встала знакомая, приятно выглядящая дверь дома Мюриэль, и, хоть они и не разговаривали уже какое-то время, Хартманн попросту ввалился к ней.

— Мне возвращаться некуда.

Он не знал, где ему теперь найти свой дом, эту смутную цель, растаявшую в ночи.