Меня зовут Персиваль Грейвз

Он пил воду мелкими глотками и думал. Если это остров — это проблема. Скорее всего, это Восточное побережье, можно определить по солнцу стороны света и аппарировать на запад, прямо в море, настолько далеко, насколько он будет видеть… Проблема в том, что если он вырубится от боли, он просто утонет. Троллье дерьмо!

Трансфигурировать себе лодку? За несколько подходов? Но если остров далеко в море, достаточно далеко, чтобы нельзя было аппарировать на континент… Кстати, сколько это миль? Что это за остров? Грейвз напрягся, вспоминая географию. Его предел аппарации был примерно миль пятьдесят. Вроде бы в заливе Святого Лаврентия были острова Кал-о-Мёль, которые располагались достаточно далеко от берега, и это Канада, а не Штаты. Преодолеть это расстояние на лодке… по морю? без возможности колдовать? Даже если оказаться от трансфигурации и состряпать плот хотя бы из досок пола… Пятьдесят миль по морю. Безумие.

Гриндевальд не смотрел на него, негромко звякая вилкой о тарелку.

— Кстати, меня лучше не убивать, — сообщил он. — Я видел, как ты стянул нож. Положи обратно. Если, конечно, не хочешь сдохнуть здесь без еды и без колдовства, — он поднял глаза и улыбнулся. — С моей смертью чары не развеются, будь уверен.

— Я не дам тебе Непреложный обет, — сказал Грейвз.

— Ну ладно, — тот пожал плечами. — Этот вариант не сработал. Хорошо, что я предусмотрел второй. Расскажи мне о себе, Перси. С самого начала.

— Меня зовут Персиваль Грейвз, — сказал тот и изумлённо остановился. — Я родился четвёртого августа 1884 года. Ты напоил меня Веритасерумом?

Гриндевальд покрутил пальцем, мол давай-давай, я слушаю.

— Моя мать гречанка. Отец американец. Ах ты, сволочь!

Грейвз вскочил на ноги, но Гриндевальд жестом приковал его к стулу, продолжая жевать.

— Говори-говори, Перси. Выкладывай всё.

— Ну, а что у тебя с личной жизнью? — спросил Гриндевальд. — Семья, дети? Любовницы? Любовники? — он поднял бровь. — Девочки, мальчики… ящерки? Рыбки? Толстый персидский кот?

Грейвз сидел, опустив голову на грудь. Он так устал, что с трудом держал глаза открытыми. Зелье действовало долго — видимо, его варил кто-то очень хорошо разбирающийся в таких вещах. Он выложил всё, всю свою жизнь, весь путь к вершине, рассказал все секреты, служебные обязанности, тайны, но Гриндевальду было этого мало.

— Никто тебе не поверит, — с трудом сказал Грейвз. — Ты не сможешь меня подменить.

— Перси, я жду, — терпеливо повторил Гриндевальд, садясь на стул верхом.

Он выглядел в точности как Грейвз, только одет посвежее: белая рубашка, чёрный жилет, брюки. Оборотное зелье помогало в точности повторить облик человека — лицо, волосы, цвет глаз, телосложение.

— У тебя есть кто-то, кто знает тебя очень близко? Постоянный сексуальный партнёр?

— Нет, — ответил Грейвз.

Гриндевальд расспрашивал его бесконечно долго. Вытряхивал жизнь, будто подержанную мантию перед покупкой: колупал швы, заглядывал в карманы, изучал с лупой засаленный воротник, проверял, хорошо ли пришиты пуговицы. Детские обиды, старые страхи, подавленные желания… Гриндевальд разглядывал их с любопытством, примерял.

— Хорошо, я спрошу так, — он терпеливо вздохнул, — ты занимаешься сексом? С кем-нибудь? Расскажи мне подробности.

— У меня нет никого постоянного, — сказал Грейвз, устало закрывая глаза. Во рту почему-то был вкус железа. Он облизал языком зубы и продолжил: — Я встречаюсь с мужчинами и плачу им за секс. Они не знают, кто я.

— Ты платишь за секс? — Гриндевальд окинул его быстрым взглядом. — Перси, ты роскошный мужчина, тебе бы давали за одни только брови. Да к тебе очередь добровольцев должна стоять.

— Не хочу связывать себя отношениями, — сказал Грейвз. — Даже так, на полчаса. Лучше платить. Легче. И никто никому не должен.

— Только мужчины? — уточнил Гриндевальд.

— Только мужчины.

— Опиши свой типаж, — потребовал он. — Кого ты выбираешь?

— Они молодые, — Грейвз поднял голову, упёрся затылком в высокую спинку стула. Дико хотелось почесать переносицу, но руки были снова скованы чарами за спиной, и он терпел неприятное зудящее чувство. Наверное, туда упала прядь волос, и теперь щекоталась, как проклятая. Он закрыл глаза. Говорить это не мешало, а сил видеть Гриндевальда перед собой, как в зеркале, уже не осталось. — Двадцать лет… двадцать пять. Темноволосые. С хорошей фигурой, сильными руками. Красивыми губами. Я люблю, когда они мне сосут. Ставлю на колени, держу за волосы. Всегда смотрю. Заставляю смотреть на меня в ответ.

Он говорил медленно, уже не пытаясь, как в самом начале, глотать слова. Это было бесполезно. Гриндевальд уже столько всего знал о нём, что новое унижение почти не вызывало сопротивления. А может быть, он просто безумно хотел спать.

— Расскажи ещё, как ты предпочитаешь, — сказал Гриндевальд. Судя по голосу, он наслаждался допросом. — Ртом, руками… в задницу?