Мертвая семья моего соседа

Когда все это происходило я, наверно, не мог до конца поверить, что весь этот бред на самом деле. Я словно отделился от реальности прочной прозрачной стеной. Я все видел, все ощущал, но не воспринимал по отношению к себе. Однако теперь это ощущение стало проходить. Я вспомнил запах гнилости, что почувствовал у себя в комнате той ночью. Я вспомнил странную легкость той куклы, будто она сделана не из пластика, а из полиэтилена. Я даже вспомнил полные слез глаза Джеймса. И детский смех, где-то вдалеке. Я вспомнил колышущиеся занавески при полном отсутствии сквозняка. А главное я вспомнил свою гранитную уверенность, в том, что все происходящее правильно. И как возопил внутренний голос, когда я схватил куклу. «Не надо! Не надо!» — и вряд ли эти слова имели что-то общее с тем, что имел в виду Джеймс, повторяя их же.

Тем утром я ушел еще до того, как он проснулся. И с тех пор мы не разговаривали. Но я видел через окно кухни, как он час спустя двигал у себя мебель.

На третий день моё терпение кончилось. Я стоял у того же окна на кухне. В моей дрожащей руке была чашка крепкого черного кофе. Тупая ноющая боль в затылке, казалось, уже стала неотвратимой частью моей жизни.

Такое ощущение, что я не отдыхал уже целую вечность. Я был на грани нервного срыва.

Первый день я помню хуже всего. Хотя именно тогда я был у пожарных, в страховой службе и звонил на работу. Механически выполняя то, или иное действие, я был пуст. Сомневаюсь, что мой мозг в то время был занят чем-то еще, кроме моторики. Я не думал ни о чем.

Но белая обезьяна не могла мне этого позволить.

И периодически меня накрывало.

Я стою в коридоре Джеймса. Слышу его стенания. Он где-то там, за дверью. Тонкая полоса света из его спальни прорывается в коридорный полумрак. Лакированный холод паркета облизывает мои ноги. Я давно не ходил босиком.

— Сэр, можно взглянуть на ваши документы? — сорочка на страховом агенте идеально отутюжена. — Спасибо. Согласно данному отчету полностью пропавшими считаются…

Четыре шага. До его комнаты максимум четыре шага. Я иду, уже зная, что там увижу. Маленькую пластиковую куклу по имени Джеймс, валяющуюся в углу. Нарисованные слезы, застывшее перекошенное лицо. Пластиковыми ладошками оно закрывает стеклянные глаза. Хмурая девочка с кухонным ножом стояла перед куклой.

— Вам следует расписаться…

Я помнил, как все это было на самом деле. Но ничего не мог с собой поделать. Я видел по-другому. Не как в ту ночь.

— Дети любят ломать игрушки.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что протокол будет подписан до конца недели. Мы с вами свяжемся, как только…

Дети ломают игрушки. Но их интерес понятен. В своей наивности, они думают. Что у кукол есть что-то внутри. Когда взрослеешь, учишься заранее определять пустоту.

Тук-тук. В страхе бьется кукольное сердечко Джеймса. Я стою позади нее.

И она знает об этом.

Я не вижу ее лица, потому что все фотографии перевернуты изображениями к стене.

Я стою на подземной парковке. В этом здании офис моей страховой службы. То, что я здесь — истина. Я облокотился на стену. Я тяжело дышу. Во рту кислый привкус подступающей рвоты. Я не помню, как здесь очутился. Я не думаю, о том, как я здесь очутился. Я здесь — это факт. Мне плохо — факт. Где-то рядом должна быть взятая на прокат машина. Только факты. Никаких мыслей.

Способность соображать вернулась ближе к вечеру. И от этого стало только хуже.

На второй день видений уже не было. Были сны. Сумбурные и не запоминающиеся. Второй день я весь проспал. Я ворочался в постели, прекрасно осознавая, что все, что я вижу — это сны. Я хотел, но не мог проснуться. И эта пытка продолжалась бесконечно долго.

Я видел девочку. И чья-то рука гладит изголовье колыбели. Длинные темные волосы мешают рассмотреть лицо. Ведьма. Дым валит из гаража. Она похожа на Катрин. Маленькая девочка с куклой. В них есть что-то общее. Лицо. Лицо Катрин. Оно все в крови.

— Да, папа.

Я проснулся рано утром. Меня словно что-то подбросило на постели. Я сел, протер глаза.

Сердце бешено колотилось. Холодное мертвенное дыхание, мое собственное дыхание, обжигало, так, словно легкие были наполнены жидким азотом. Я не помню, что мне снилось. Но там была Катрин.

Я давно ее не видел. Кажется, будто никогда не видел. Будто я выдумал ее. Сердце оглушительно долбилось в грудную клетку. Мне стало страшно. Из-за всего бреда, что заливал мои измученные мозги в последнее время, эта мысль была самой страшной. Я кинул взгляд на будильник. Пять сорок. Я спал чуть больше суток.

Мой взгляд уперся в телефон. Надо ей позвонить. Я хочу ей позвонить. Очень хочу. Но я не звоню. И дело даже не в том, что сейчас еще нет и шести утра. Просто я не знаю, что ей сказать.

Я встал, оделся. Руки и ноги двигались с ржавым скрежетом. В голове, словно в лампочке, кто-то натянул вольфрамовую нить, бьющую током по нервным окончаниям при каждом сотрясении.

Некоторое время старательно делал вид, что все наладилось.