Мертвая семья моего соседа

Я умылся, закинул в стирку одежду. Принялся за приготовление завтрака, попутно пытаясь придумать, куда вечером приглашу Катрин.

Но мысли путались, перепрыгивали друг через друга, оставленные без присмотра первоклашки. Я заметил, что разбиваю яйца для омлета над раковиной. А надетая на меня майка вывернута наизнанку. А еще я почти ничего не слышал. Все звуки были где-то далеко, я почти не обращал на них внимания.

Я налил себе кофе и подошел к окну.

Я слышал, у медиков есть специальная шкала, по которой они определяют уровень боли пациентов. От одного до десяти, кажется. Не знаю можно ли ее применять к боли эмоциональной. Но у каждого был в жизни момент, который можно было оценить на десять.

И у меня был такой момент. Было так больно, что я ничего не чувствовал.

Я верю в то, что время субъективно для каждого из нас. То, что мы меряем секундами, минутами и часами, есть лишь некое числовое обозначение, не имеющее ничего общего с реальным понятием времени.

От двери до машины было двадцать шагов. Секунд семь ее быстрым шагом. Но мне казалось, что прошли века. Об этом можно было судить хотя бы по тысяче ударов моего сердца, которые я услышал, пока она шла к машине.

В половине седьмого утра, моя… бывшая… девушка вышла из двери соседского дома и направилась к своей машине.

Воткнутый в сердце раскаленный прут, для усиления эффекта следует медленно поворачивать против часовой стрелки.

Я поставил чашку на подоконник. Медленно сполз вдоль стены на пол.

Этого не может быть. Это очередное видение. Галлюцинация, вызванная нервным срывом. Да у меня нервный срыв. Я идиот, раз после потрясения от пожара отправился ночевать к психологически неустойчивому соседу. И с тех пор у меня нервный срыв. Я не знаю где реальность.

Вскочив на ноги, я бросился к телефону. Лихорадочно вспоминая номер Катрин, я нервно барабанил пальцами по корпусу телефона. Нервы.

Длинные гудки.

Один. Второй. Третий.

Еще рано. Она крепко спит.

Восьмой. Девятый.

— Здравствуйте…

— Кэт! Это я…

— … я не могу сейчас подойти к телефону, поэтому…

Я грустно посмотрел на телефонную трубку. Бездушный белый кусок пластика.

Телефон Катрин, как и у меня, стоит в спальне на тумбочке. Не услышать десять гудков она не могла.

— … если у вас что-то важное, оставьте свое сообщение после гудка.

— Нет. Нет у меня ничего важного. Просто… больше мне не звони. Никогда. Слышишь? Никогда!

Трубка обиженно ударилась об телефон.

Если больно, значит, еще жив. Если жив, значит, будет больно.

То, что произошло дальше лишено всякой логики. Я просто встал с пола и вышел из дома. Пересек две лужайки и толкнул входную дверь. Дверь Джеймса.

Она оказалась не запертой.

Возвращаться в этот дом было страшно. Я не чувствовал, а скорее понимал это где-то далеко, на краю сознания.

В прихожей никого не было. Я огляделся.

При свете дня блеклые пастельные цвета стен и мебели выглядели вполне заурядно. Но…

Вполне возможно, что я сумасшедший…

Бывает, что стоишь ты где-нибудь, или идешь куда-то, или даже сидишь где-то, и в этот момент тебя настигает дрожь. Пробежав щекотливыми пальцами по спине, она заставляет тебя передернуть плечами и зябко поежиться. В детстве мы говорили, что это призрак сквозь тебя прошел.

Так вот, едва я переступил порог, я наткнулся на толпу призраков ломанувшихся через меня к выходу.

Меня трясло как при лихорадке. То, что это были те самые «призраки» можно было судить лишь по незначительным паузам между приступами дрожи.

Надо уйти. Это будет правильно.

— Ну, нет! Я сильнее этого.

Я сделал шаг.

Из комнаты-мавзолея, послышался глухой скрежет: Джеймс двигал кровать.

Стараясь не шуметь, я медленно направился в сторону звука. Осторожно заглянул в комнату.

Джеймс стоял ко мне спиной. Сняв тряпку со швабры, он ползал по полу на коленях тщательно протирая идеально чистый пол. Меня он не видел.

Я впервые наблюдал за его уборкой с такого близкого расстояния. Рубленные скупые движения. Будто он впервые двигает руками. Или будто, они у него частично парализованные.

В этот момент Джеймс повернулся, чтобы вымыть тряпку в ведре и наши взгляды встретились.

Я стоял в двери, примерно представляя, как я сейчас выгляжу. Мятая одежда, тапочки на босу ногу, всклокоченные волосы, неровно побритый подбородок, красный воспаленные глаза, наверняка, светящиеся безумием. Есть на что посмотреть.

Но Джеймс оценить этого не мог. Его глаза были белыми, зрачки закатились за верхнее веко, будто он спал или был без сознания. А его лицо… все мышцы напряженны, скулы сковала судорога, а эта нелепая улыбка… улыбка сквозь боль… последняя улыбка… мертвеца на иссиня серых губах…

Я сам не заметил как, начал пятиться назад.

— Он мертвец… — прошептал я.

— Это правильно — ответил голос внутри меня.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Это уже слишком. Я сумасшедший. Сумасшедший. Сумасшедший!

Эта мысль… Я пловец, попавший в омут и цепляющийся за нащупанную соломинку.

— Тебе нечего бояться. Все что здесь происходит, правильно, — шептал я.