Мертвая семья моего соседа

— Нет. Это не может быть правильно! Это мой бред! — в ужасе бежал я по коридору.

Я смотрел на себя. Черт, я действительно ужасно выгляжу. Но я другой. Я спокоен.

— Он умер?

— Нет. Он не может умереть. Он двигается.

— Успокойся.

— Не успокаивай меня! Ты всего лишь мой внутренний голос!

— Ну, так слушай меня!

— Успокойся, ты его пугаешь.

— Он только это и умеет.

Их много. Они все говорят. Каждый свое. Все одновременно.

Я вижу себя. Я говорю с собой. Я слышу себя. Я бегу мимо.

— Надо выбираться отсюда! Дверь!

— Ты же понимаешь, что не все так просто.

— Не получится! — я не слушаю, я пробегаю мимо.

Почему он так спокоен! Почему я спокоен?!

Дверь не открывается. Я дергаю ручку, но она словно примерзла и, не двигается, ни на дюйм в сторону.

— Тебе нечего не грозит, — я помню его лицо. Этого я видел, каждое утро, когда брился или причесывался перед работой. Голубая сорочка, черные отутюженные брюки. Я так выглядел еще несколько дней назад, — надо только успокоиться!

Я толкаю дверь плечом! Она поддается. Я теряю равновесие и падаю на коврик. Я снова в прихожей Джеймса. Дверь позади меня. Она закрыта.

— Ты должен остаться. Так будет правильно! — уверенный взгляд.

Мой уверенный взгляд.

Я не слышу голоса. Я сижу на стуле в прихожей Джеймса.

Серый запах пыли убьет меня. Откуда здесь пыль?

И я не слышу голоса. Я не вижу… их… себ… ничего необычного.

— Ты не сможешь нас игнорировать!

— Он просто испуган. Оставь его в покое.

— Не будь тряпкой! Распустил слюни.

Против воли, после такого заявления мой рот скривился в кривой ухмылке. Кто бы мог подумать…

— Он уже почти справился. Он перестал жалеть себя.

— Но сколько можно отрицать очевидное?

— Ты должен нас услышать, пожалуйста.

Меж тем к запаху пыли добавился еще один. Кисло-сладкий запах. Приторный. Он оседает на языке, от него мутит, и перед глазами плывут красные круги.

Я встал. Я побрел по коридору. Я игнорировал все, чего не может быть. Всех кого не может быть здесь. А единственный, кто здесь есть кроме меня — это Джеймс.

Я должен поговорить с Джеймсом.

Видимо меня не было достаточно долго. Джеймс закончил свою перестановку мебели и теперь протирал фотографии. Я некоторое время наблюдал за ним. Все та же вымученная улыбка, белое бельмо вместо глаз, механические движения.

Двуспальная кровать, две тумбочки, колыбель, фотографии, пара статуэток, огромное неуклюжее зеркало. Куклы не было.

— Джеймс? — произнес я, чувствуя, как мгновенно высохло горло и похолодели руки.

— Он не слышит тебя.

Они все выстроились у меня за спиной. Мои внутренние демоны, почему-то подумал я.

— Что с ним? — вслух спросил я.

— Он в поисках прощения, — хором прошептали голоса за моей спиной.

— Он виноват в чем-то?

— Никто не знает. Кроме него. Он сам так решил, — на этот раз они говорили по очереди. Каждый по предложению. — Он счастлив, что ему предоставили такую возможность.

— Какую возможность? — я уже не осознавал, что говорю с собственными галлюцинациями.

— Страдать, — невозмутимый хор голосов.

— Что там? — встрепенулся я.

Мне явственно послышался топот детских сандалий, доносившийся откуда-то из спальни Джеймса.

— Ничего. Ничего. Ничего, — зашептали голоса.

Мне показалось, что они напуганы. Или раздосадованы. Ну, их к черту.

Я последний раз посмотрел на Джеймса.

Из его белых глаз текли слезы.

Она была похожа на свою фотографию. Только она была более веселой. Ее короткие волосы были прихвачены резинкой на макушке: получилась довольно шкодная кисточка.

На маленьком столике перед ней стоял игрушечный чайный сервиз.

Я опустился на колени перед ней.

— Привет. Как тебя зовут?

— Анна Мари, — насупившись, ответила девочка.

— А что ты здесь делаешь?

— Я здесь живу. Папе не нравится, когда я захожу в свою старую комнату. Мама тогда сильно расстраивается. Папа не любит, когда мама расстроена. Он ее бережет. Поэтому я здесь.

Мой взгляд упал на столик с игрушечным сервизом.

— Зачем тебе это? — спросил я, показывая на большой кухонный нож, лежащий рядом с ее пластмассовой чашечкой.

— Защищаться. От таких как они, — девочка кивнула за мою спину.

Я обернулся. Они действительно были там. Но они больше не следовали за мной. Они боялись войти. Их лица, так похожие на мое, теперь были искажены злобой и страхом. Перекошенные, злобные рожи. Они столпились у двери и нестройно нечленораздельно шипели какие-то угрозы.

Демоны.

— А откуда у тебя этот нож?

— Это мамин. Она… оставила его… он был у меня… я взяла его… теперь это мой нож!

— Хотел бы и я от них защититься.

Девочка недоуменно посмотрела на меня.

— Ты же взрослый!

— И что?

— Ты сильнее их. Это они должны бояться тебя, — уверенно сказала девочка. Потом помолчала и, наконец, нагнувшись совсем близко к моему лицу, доверительно зашептала. — Хочешь секрет? Это их мама зовет. Чтобы они забрали меня. Или убили.

— Зачем ей это делать?

— Она меня больше не любит. Я делаю ей больно, когда я рядом.

— Как же твой папа?