Междумирье

Они долго гуляли вдвоем, а потом уселись в тени раскидистого дерева, прямо на невысокой шелковистой траве. Ветер гнал волны по зелено-золотистому травяному морю, простиравшемуся до самого горизонта, стрекотали кузнечики и цикады, в ветвях над головой щебетали птицы. Привалившись спиной к могучему корявому стволу, провожая взглядом подсвеченные розовым облака, Северус вдруг подумал, что еще никогда он не сидел вот так — просто и беззаботно, не изучая книгу, ни думая ни о чем и не ожидая ничего — ни плохого, ни хорошего. Это ощущение было необычно и дарило внутренний, глубинный покой.

— Скажи, Дэя, а куда ушел Альбус? Он не появлялся в моем мире.

— Как знать, как знать… Может, и появлялся, ты же не проверял всех новорожденных? А, может, еще появится.

— Как? Ты хочешь сказать, что Альбус, этот гигант мысли и великий шахматист, стал крошечным беспомощным ребенком? Мерлин, как же он это переживет! — Северус искренне расхохотался. И понял вдруг, что может спокойно, без внутреннего содрогания вспоминать Дамблдора, и даже подсмеиваться над ним.

Дэя тоже рассмеялась:

— А ты знаешь еще какие-то способы рождения в своем мире? Представляешь, что ждет его родителей, когда он подрастет?

— О, я им очень сочувствую. Думаю, он будет невыносимым и хитрющим манипулятором.

— Почти все души рано или поздно воплощаются заново, из жизни в жизнь накапливая в себе свет и доброту. Лишь некоторые покидают этот мир навсегда, и рождаются в других — быть может, более светлых — мирах. Но, бывает, возвращаются оттуда снова, неся свет, мир и радость всем, кому посчастливится быть рядом.

Северус задумался, сложная гамма чувств отразилась на его лице: он вспомнил нечто, от чего посветлел и помрачнел одновременно. Дэя, почувствовав эту перемену, обняла его за плечи. Он уже не смущался и не дергался от ее прикосновений.

— Лили… Она была такой, как ты сейчас сказала…

Теплая ладонь слегка сжала его плечо, обещая понимание.

Он согнул ноги, подтянув ступни к себе и подняв колени, оперся на них локтями, положив голову на скрещенные руки. Так он обычно сидел под деревьями на берегу озера, когда они с Лили выбирались прогуляться. Так он сидел потом один, глядя на Лили, смеющуюся в компании Мародеров. Травяные волны до боли напомнили озеро возле замка, и он сам как будто он вновь стал подростком и вернулся в прошлое, заново переживая события детства и юности.

И начал рассказывать, тихо и медленно, с паузами между словами и фразами, как будто то, что он произносил, для него самого было новым и незнакомым.

— Я не знаю, как про нее говорить… какие слова найти…

Понимаешь, она всегда была солнцем… для меня… да и для всех, кто ее знал… С ней я забывал обо о всем, терял разум, терял себя… это было страшно и прекрасно одновременно… Единственный человек, с которым все всегда было просто и легко, как в сказке… Только вот разобраться в себе я совершенно не мог. Все, что мне было интересно, рядом с ней мгновенно становилось скучным и глупым, что казалось значительным — превращалось в мелкую и бесполезную мышиную возню. Как будто в ней был спрятан некий высший смысл, по сравнению с которым весь остальной мир казался суетным и неважным. Вдали от нее я чувствовал жажду, как человек, умирающий от нехватки воды, рядом с ней я пил ее свет и не мог напиться. Что это было — любовь? одержимость? жажда обладания? — я не знаю. И так же не знаю, что сжигает меня до сих пор — любовь к ней, чувство вины, или презрение к самому себе…

Мы дружили с детства, еще до Хогвартса. Я рос совершенным дикарем, ни с кем не общался, кроме матери, даже в начальной школе у меня не было друзей. Я всегда и у всех вызывал желание задирать, унижать и травить меня. Лили была единственной, у кого не появилось этого желания.

Я, как обычно, болтался по округе, избегая местных мальчишек, зашел довольно далеко от дома, и увидел двух девчонок на качелях. Старшая раскачивалась не сильно, с опаской, а младшая — что есть мочи, только волосы летели по ветру, и глазищи зеленые сверкали… И когда я взглянул на нее, меня как будто Петрификусом ударило, я перестал видеть и слышать все вокруг, кроме нее… так она была красива… Я смотрел и не мог даже думать о том, что к ней можно подойти, заговорить, познакомиться — такой она казалась мне недоступной и прекрасной, как богиня. А потом она взлетела. Не спрыгнула с качелей, а полетела, и мягко приземлилась в траву. Так могут только маги. Старшая девочка принялась ее ругать, и я понял, что она — не волшебница. Мне к тому времени уже не раз попадало от отца за стихийные выплески, обычно разрушительные, и я думал, что магия — это что-то плохое, что надо скрывать, как нехорошую болезнь. Но Лили была такой светлой, солнечной, и это никак не сочеталось в моей голове. Да, моя магия могла быть плохой и жестокой, но ее — никогда.

Так оно потом и вышло.