Междумирье

Мы росли, и меня все больше тянуло к Темным Искусствам, они получались у меня лучше всего, без усилий, как будто сами собой прорастали изнутри, а Лили оставалась светлой, и мне достаточно было посмотреть на нее, как я четко осознавал глубоко сидящую во мне порочность. Я пытался впитать ее свет, я цеплялся за нее, как за спасательный круг, с самого детства, поначалу совершенно не понимая, почему меня к ней так тянет. Потом, спустя годы, понял: я просто пытался выжить в борьбе с самим собой. Но это оказалось невозможным — в борьбе с собой может быть только один победитель, и результат вполне предсказуем. Моя тьма была сильнее ее света, и, в конце концов, поглотила его, и я стал невольной причиной ее гибели… Я никогда, никогда не смогу простить себе этого… Знать, что единственный близкий человек погиб из-за твоей преступной неосторожности — это худшее наказание, которое только можно придумать…

Помолчав, он продолжил:

— Как же мне было больно и горько, когда она вышла замуж за Поттера… Я буквально готов был убить его. У него было все, чего никогда не было у меня: любящие родители, друзья, красивая внешность, внимание сверстников, возможность покупать себе все, что захочется. Но, как будто ему было мало всего этого, он отнял то единственное, чем я дорожил. Мне казалось это чудовищной несправедливостью. Только через много лет я понял, что сам ничего не мог предложить ей — ни тепла, ни уюта, ни понимания, ни защиты. Я не в силах сделать счастливым никого, даже кошку. Я нищ и убог душой изначально, мне нечего было дать, я мог только брать и предъявлять претензии, что мало дали. Я стыдился этого, и стыжусь до сих пор, но исправить себя не в моих силах. И, в конце концов, я погубил единственного человека, который щедро, не считаясь, одаривал меня теплом и любовью. Как поздно я понял все это…

Знаешь, Дэя, если бы можно было взять хроноворот и повернуть время вспять, я никогда и никому не рассказал бы про то пророчество. Пусть бы Поттеры были счастливы, пусть бы их сын рос в любящей семье. Но я никогда не стал бы пытаться вернуть Лили. Я все равно не смог бы быть другим, и не смог бы сделать ее счастливой. Я не знаю, как это бывает, где распределяют любовь и кто ее раздает, но меня явно обделили от рождения. И черт со мной — может, я, действительно, настолько плох, что не заслуживаю счастья. Это я готов принять. Но за что пострадала она — я до сих пор не понимаю и не могу смириться…

Дэя только вздохнула, и прижалась виском к его плечу, разделяя его боль, даруя утешение понимания. И Снейп был благодарен ей хотя бы за то, что ему — впервые — есть, кому все это рассказать. Они еще долго молча сидели рядом, слушая шум ветра в листве.

А ночью Лили ему приснилась.

Или не приснилась — кто его разберет, это странное междумирье.

В зеленом, под цвет глаз, летнем платье, так хорошо гармонировавшим с темно-рыжими кудрями, какой-то невесомой, летящей походкой она зашла в его спальню, и просто сказала: «Здравствуй, Северус!»

Как будто не было между ними боли, предательства, смерти и шестнадцати лет разлуки. Он вскочил, потеряв дар речи, бросился к ней, но ноги неожиданно подкосились и он осел на пол, и мог только рыдать, обняв руками ее ноги и уткнувшись лицом в колени — долго, боясь поднять глаза и почти не осознавая ничего вокруг. А она стояла молча, гладя его по голове тонкими пальцами. Постепенно все горе и отчаяние выплакались, и осталось что-то странное, теплое и светлое, ранее совершенно погребенное под гнетом, и от этого невидимое. А потом она подняла его с колен, обняла, заглянула в глаза, и сказала: «Ну что ты, братишка, все хорошо. Я люблю тебя, и давно не сержусь. Я всегда была с тобой, только ты меня не видел». Ее глаза лучились светом, и не было в них ни боли, ни потери.

«Братишка» объяснило все, чего Северус до сих пор не мог или не хотел понять. Если подумать, то это было даже хорошо, потому что ей не пришлось рвать душу между двумя любимыми, выбирая кого-то одного. И, странно, но ему самому было совсем не обидно от того, что он оказался«братишкой». Как будто он перерос и отпустил, все поняв и приняв. Когда действительно любишь, то не хочешь ничего для себя, а только счастья для любимого. Он молча смотрел на нее, и понимал, что не видел ее именно потому, что хотел видеть совершенно другое, а она могла дать ему лишь сестринскую любовь, которую он не воспринимал. В душе его поднялось теплое чувство — не как к потерянной любимой женщине, которой она всегда для него являлась, а как к просто человеку, даже не важно, какого пола и с кем связавшего свою жизнь, главное — любимому. Он обнял ее и прижал к себе крепко-крепко, плача уже от нахлынувшего счастья. Они наконец-то понимали друг друга молча и до конца, и не нужно было слов и объяснений, потому что не было никаких ожиданий.

Уходя, она поцеловала его в щеку и тихо сказала: «Будь счастлив, Северус. Я очень этого хочу». И растворилась в пространстве.