Междумирье

Постепенно от обдумывания этой проблемы он перешел к мыслям о младшем Поттере. Впервые он позволил себе это — вспомнить все годы, начиная с первой встречи и заканчивая последней просьбой посмотреть в глаза. Нет, не зеленые глаза Лили он хотел увидеть в последнюю минуту. Хотел запомнить, отпечатать в памяти и унести с собой образ ясноглазого растрепанного мальчишки, предмета его тайного вожделения. И это ему удалось: до сих пор стоит перед глазами, как живой, кажется — протяни руку, и дотронешься до гладкой, почти еще мальчишеской щеки. Можно уже быть честным с самим собой — дотронуться хотелось безумно. Он никогда не признался бы в этом даже себе, если бы остался в живых. Его извращенный, однобоко развитый ум полагал, что вожделеть мальчишку стыдно, но можно, а вот любить — ни под каким предлогом. Как будто любовь — это что-то настолько ужасное, что нельзя допускать ее ни в коем случае. И на то можно найти миллион причин. Но теперь Северус признавал, что любил его. Любит до сих пор. По его убеждениям, это практически было равно слабости. Но он устал лгать самому себе.

Северус задумался — а что бы он стал делать, если бы получил возможность вернуться в свой мир? Неужели так же бы шарахался от любых намеков на отношения, боялся бы, как раньше? Не с Поттером, конечно, с кем-нибудь еще, не важно. И пришлось признать, что — да, Дэя была права. Шарахался бы. А ведь он не считал себя трусом. Оказывается, и в этом он себе тоже лгал. Конечно, он трус, до сих пор боящийся насмешек, как мальчишка. Но как возможно иначе? Разве не все их боятся?

Стыд обжег, как кипятком: он вспомнил, как смеялись, с его подачи, слизеринцы над Поттером и Лонгботтомом на каждом его уроке.

Вот чего нужно было бояться. Вот что на самом деле стыдно — издеваться, пользуясь своей властью, над тем, кто не может дать отпор. Или над более слабым.

Но Поттер не был слаб. Все, что угодно, только не слаб. Северус признавал, что мальчишка во многом был гораздо сильнее его самого. Наверное, поэтому и хотелось всегда «поставить его на место».

В памяти неожиданно всплыл хриплый пьяный голос отца: «Что этот шелудивый щенок себе возомнил? Отойди, глупая ведьма! Я поставлю его на место!»

Мерлин Великий… Выходит, он, Северус поступал точно так же, как поступали те, кого он сам презирал за подобные поступки, как отец и Мародеры — и не замечал этого. Что ему стоило осознать это раньше? Зачем он травил ни в чем не повинного ребенка, за что ему мстил? Как он мог опуститься так низко?

Никогда он не задумывался над тем, что каждый день просто так, походя, издевается над живыми людьми, над детьми, которые ничем не могут ему ответить. Сейчас он готов был умереть от стыда, если б это было возможно. Разве нельзя было поддерживать дисциплину другими способами? Он внушил себе, что нет — но у МакГонагалл, к примеру, вполне получалось.

Северус с ужасом осознал, что ему просто нравилось ощущать власть. Любую, хоть такую малую, и наслаждаться ею. К Волдеморту его привела именно жажда власти, и она же была причиной многих трагических событий в его жизни.

Он проворочался в постели до утра, так и не смог заснуть. Как будто неразбавленной кислотой жгло в груди чувство вины, и еще больнее было от того, что вряд ли уже что-то можно было исправить, попросить прощения. Да и если б можно было — вероятнее всего, Поттер не простил бы его, слишком уж Северус был несправедлив к нему. Впрочем, какая теперь разница. Раскаяние было искренним, и Северус не строил никаких планов на возможное прощение, тем более, что встретиться им уже было не суждено. Быть честным, не играть ролей, не лгать самому себе — вот что его сейчас заботило.

И снова потекли безрадостные дни.

Северус наконец-то осознал, что его боль состояла, в основном, из раненого эгоизма. Он жалел себя, он не умел и не хотел смиряться с действительностью, не желал видеть ее такой, какая она есть, придумывал себе свою, другую, удобную, верил в нее, а потом больно ударялся об настоящую. И обвинял в этом, конечно, кого угодно, только не себя.

Вынеся из детства кривую и уродливую модель отношений, он не мог представить, что можно иметь отношения с кем-то, не подавляя и не унижая друг друга, без лжи и страха. Любовь для него была равносильна слабости, ибо любящий человек автоматически становится уязвимым. Только сейчас, лежа долгими ночами без сна в своей уютной постели, он смог отделить «мух от котлет» — любовь от власти, в обоих ее проявлениях: доминирующей и подчиняющейся. Любовь никому ничего не должна, и никого ни к чему не принуждает — вот главная истина, которую он понял. Суть ее — желать счастья любимому человеку и делать что-то для этого, но если начать этим пользоваться, то она болеет, агонизирует и умирает. Большинство людей этого совершенно не понимают, и Северус тоже не понимал, пока не умер и не оказался в мире, где, по сути, больше нечем заняться, только размышлять, осознавать и понимать.