Одна доставка еды. Одна ошибка. Один организм, который не должен был существовать. Когда Марина заказывает роллы из нового ресторана, она ещё не знает, что становится первым человеком, столкнувшимся с древней формой жизни, скрывавшейся под землёй задолго до появления цивилизации.
27 мин, 43 сек 29
Боль нарастала толчками, как чужой пульс — медленный, тяжёлый, неотвратимый.
Она села на кровати, нащупала выключатель. Лампа не зажглась. Щёлкнула ещё раз — ничего. Где-то выбило пробки, или ветер повалил линию.
В темноте она прислушалась к своему телу.
Внутри что-то булькало. Не так, как бурлит живот от несварения. Глубже, тяжелее. Словно в чреве перекатывался тугой комок, ища выход.
Отравление*, — подумала Марина.— *Обычное пищевое отравление. Сейчас вырвет, и станет легче.
Она спустила ноги с кровати и встала.
Первый шаг дался легко. На втором колени подогнулись. Судорога, похожая на удар током, пронзила тело от паха до горла. Марина охнула и вцепилась в дверной косяк. Пальцы соскользнули по краске.
И тогда — в полной темноте, босиком на холодном полу — она почувствовала.
Движение.
Под кожей.
Не спазм. Не перистальтика. Что-то скользнуло внутри — слева направо, от подреберья к пупку. Медленно. Целенаправленно.
Как движется рыба подо льдом.
Марина замерла. Опустила ладонь на живот. Кожа была горячей и влажной от пота.
Оно толкнулось.
Отчётливо.
Изнутри.
— Нет, — прошептала она.
— Нет. Нет. Нет.
Дрожащими руками она задрала футболку. Свет фар проехавшей внизу машины скользнул по стене — на секунду осветив кухню.
Этой секунды хватило.
Чуть ниже пупка кожа натянулась изнутри, образуя продолговатую выпуклость размером с ладонь. Пока Марина смотрела, выпуклость сместилась вправо. Под кожей отчётливо проступали контуры чего-то длинного, сегментированного, извивающегося.
Живого.
Телефон лежал на кухонном столе.
Марина добралась до него, цепляясь за стены. Каждый шаг отзывался тупой давящей болью. Существо внутри затихло, словно прислушивалось.
Она набрала 103.
— Скорая помощь, диспетчер Коваленко, слушаю вас.
— Помогите.
— Голос хриплый.
— У меня что-то в животе. Оно двигается.
Пауза. Короткая, профессиональная.
— Назовите имя и адрес.
— Марина Турова. Проспект Победы, сорок два, квартира сто семь.
— Сколько вам лет?
— Двадцать восемь. Пожалуйста, быстрее…
— Бригада выезжает. Не кладите трубку. Вы беременны?
— Нет! Это не ребёнок. Оно шевелится под кожей. Я его *вижу!
Пауза. Стук клавиш.
— Что вы ели сегодня?
— Роллы. Из нового ресторана. Там была странная рыба… послушайте, я не сумасшедшая…
Боль вернулась — мгновенно, как взрыв. Марину согнуло пополам. Телефон выскользнул из пальцев. Она рухнула следом — сначала на колени, потом набок.
Существо металось внутри — хаотично, в панике. Каждый рывок отзывался ослепительной болью, от которой темнело в глазах.
Потом оно остановилось.
Замерло.
Изнутри донёсся звук — тихий, влажный, скрежещущий. Так звучит нож, когда его точат о мокрый камень.
Или зубы, когда они перемалывают хрящ.
Марина лежала на холодном кафеле и слушала, как что-то внутри неё ест.
Не её пищу.
Её*.
Боль исчезла.
Совсем. Полностью. Как отрезали.
Вместо неё пришёл холод. Глубокий, ледяной, идущий из самого центра тела. Холод, который не согреешь ничем. Который означает, что тело перестаёт быть твоим.
И тогда Марина услышала смех.
Тихий. Тонкий. Почти детский.
Он длился секунду. Оборвался так же внезапно.
Галлюцинация. Болевой шок.
Смех повторился. Ближе.
Он шёл не из стен. Не из вентиляции. Не из соседней квартиры.
Он шёл из того места, где только что был её живот.
Что-то поднималось с пола.
Марина не видела — она чувствовала. Смещение воздуха. Колебание тепла. Запах — густой, сладковатый, как перезревший фрукт, забытый в закрытой комнате.
И звук: мокрый, хлюпающий шелест, будто нечто большое и бескостное разворачивалось, как цветок.
Молния ударила за окном.
Кухня озарилась голубым электрическим светом.
Существо стояло — если это слово применимо — в полутора метрах от неё. Выше холодильника. Его тело не имело скелета: непрерывно сокращалось и растягивалось, словно состояло из одной гигантской мышцы, покрытой полупрозрачной плёнкой.
Плёнка блестела от слизи. Под ней пульсировали тёмные сосуды.
Вместо головы — округлое утолщение с круглой пастью. Внутри, кольцами, росли мелкие зубы — сотни, может тысячи, одинаковые, как зёрна в початке кукурузы. А вокруг пасти, в хаотичном порядке, — глаза.
Чёрные. Влажные. Десятки — разного размера, от горошины до сливы. Каждый смотрел в свою сторону.
Но в момент вспышки все разом повернулись к Марине.
Молния погасла. Темнота вернулась.
Но взгляд остался. Она чувствовала его на коже — физически, как давление.
Существо смотрело на неё.
И оно думало.
Марина не могла двигаться. Каждая мышца словно получила команду *«замри»* — и подчинилась. Не ей. Ему.
Существо наклонило голову. Медленно. С любопытством. Как собака, услышавшая незнакомый звук.
По его телу пробегали волны сокращений, и оно непрерывно менялось, словно не могло определиться с формой.
Один из глаз моргнул. Не все разом — один. Самый крупный, чуть выше пасти. Веко — тонкое, полупрозрачное — скользнуло поверх чёрной радужки и вернулось обратно.
В голове Марины прозвучала мысль.
Она села на кровати, нащупала выключатель. Лампа не зажглась. Щёлкнула ещё раз — ничего. Где-то выбило пробки, или ветер повалил линию.
В темноте она прислушалась к своему телу.
Внутри что-то булькало. Не так, как бурлит живот от несварения. Глубже, тяжелее. Словно в чреве перекатывался тугой комок, ища выход.
Отравление*, — подумала Марина.— *Обычное пищевое отравление. Сейчас вырвет, и станет легче.
Она спустила ноги с кровати и встала.
Первый шаг дался легко. На втором колени подогнулись. Судорога, похожая на удар током, пронзила тело от паха до горла. Марина охнула и вцепилась в дверной косяк. Пальцы соскользнули по краске.
И тогда — в полной темноте, босиком на холодном полу — она почувствовала.
Движение.
Под кожей.
Не спазм. Не перистальтика. Что-то скользнуло внутри — слева направо, от подреберья к пупку. Медленно. Целенаправленно.
Как движется рыба подо льдом.
Марина замерла. Опустила ладонь на живот. Кожа была горячей и влажной от пота.
Оно толкнулось.
Отчётливо.
Изнутри.
— Нет, — прошептала она.
— Нет. Нет. Нет.
Дрожащими руками она задрала футболку. Свет фар проехавшей внизу машины скользнул по стене — на секунду осветив кухню.
Этой секунды хватило.
Чуть ниже пупка кожа натянулась изнутри, образуя продолговатую выпуклость размером с ладонь. Пока Марина смотрела, выпуклость сместилась вправо. Под кожей отчётливо проступали контуры чего-то длинного, сегментированного, извивающегося.
Живого.
Телефон лежал на кухонном столе.
Марина добралась до него, цепляясь за стены. Каждый шаг отзывался тупой давящей болью. Существо внутри затихло, словно прислушивалось.
Она набрала 103.
— Скорая помощь, диспетчер Коваленко, слушаю вас.
— Помогите.
— Голос хриплый.
— У меня что-то в животе. Оно двигается.
Пауза. Короткая, профессиональная.
— Назовите имя и адрес.
— Марина Турова. Проспект Победы, сорок два, квартира сто семь.
— Сколько вам лет?
— Двадцать восемь. Пожалуйста, быстрее…
— Бригада выезжает. Не кладите трубку. Вы беременны?
— Нет! Это не ребёнок. Оно шевелится под кожей. Я его *вижу!
Пауза. Стук клавиш.
— Что вы ели сегодня?
— Роллы. Из нового ресторана. Там была странная рыба… послушайте, я не сумасшедшая…
Боль вернулась — мгновенно, как взрыв. Марину согнуло пополам. Телефон выскользнул из пальцев. Она рухнула следом — сначала на колени, потом набок.
Существо металось внутри — хаотично, в панике. Каждый рывок отзывался ослепительной болью, от которой темнело в глазах.
Потом оно остановилось.
Замерло.
Изнутри донёсся звук — тихий, влажный, скрежещущий. Так звучит нож, когда его точат о мокрый камень.
Или зубы, когда они перемалывают хрящ.
Марина лежала на холодном кафеле и слушала, как что-то внутри неё ест.
Не её пищу.
Её*.
Боль исчезла.
Совсем. Полностью. Как отрезали.
Вместо неё пришёл холод. Глубокий, ледяной, идущий из самого центра тела. Холод, который не согреешь ничем. Который означает, что тело перестаёт быть твоим.
И тогда Марина услышала смех.
Тихий. Тонкий. Почти детский.
Он длился секунду. Оборвался так же внезапно.
Галлюцинация. Болевой шок.
Смех повторился. Ближе.
Он шёл не из стен. Не из вентиляции. Не из соседней квартиры.
Он шёл из того места, где только что был её живот.
Что-то поднималось с пола.
Марина не видела — она чувствовала. Смещение воздуха. Колебание тепла. Запах — густой, сладковатый, как перезревший фрукт, забытый в закрытой комнате.
И звук: мокрый, хлюпающий шелест, будто нечто большое и бескостное разворачивалось, как цветок.
Молния ударила за окном.
Кухня озарилась голубым электрическим светом.
Существо стояло — если это слово применимо — в полутора метрах от неё. Выше холодильника. Его тело не имело скелета: непрерывно сокращалось и растягивалось, словно состояло из одной гигантской мышцы, покрытой полупрозрачной плёнкой.
Плёнка блестела от слизи. Под ней пульсировали тёмные сосуды.
Вместо головы — округлое утолщение с круглой пастью. Внутри, кольцами, росли мелкие зубы — сотни, может тысячи, одинаковые, как зёрна в початке кукурузы. А вокруг пасти, в хаотичном порядке, — глаза.
Чёрные. Влажные. Десятки — разного размера, от горошины до сливы. Каждый смотрел в свою сторону.
Но в момент вспышки все разом повернулись к Марине.
Молния погасла. Темнота вернулась.
Но взгляд остался. Она чувствовала его на коже — физически, как давление.
Существо смотрело на неё.
И оно думало.
Марина не могла двигаться. Каждая мышца словно получила команду *«замри»* — и подчинилась. Не ей. Ему.
Существо наклонило голову. Медленно. С любопытством. Как собака, услышавшая незнакомый звук.
По его телу пробегали волны сокращений, и оно непрерывно менялось, словно не могло определиться с формой.
Один из глаз моргнул. Не все разом — один. Самый крупный, чуть выше пасти. Веко — тонкое, полупрозрачное — скользнуло поверх чёрной радужки и вернулось обратно.
В голове Марины прозвучала мысль.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 9
