Фандом: Отблески Этерны. Одно маленькое недоразумение может изменить всё.
344 мин, 52 сек 21392
— Я знаю, как это, когда не с кем поговорить…
— Но ведь если все узнают… это будет ужасно, — поделился Дик своим страхом. — Матушка проклянёт меня и не пустит домой. И все будут смотреть, показывать пальцами и говорить, что я совсем как Джастин…
Манрик погладил его по скуле, на ощупь провёл пальцем по губам.
— Разве ты ещё не понял, что миру на тебя наплевать? Никого не интересует, кто ты, что делаешь и с кем спишь. Ты — один из тысячи тысяч, живущих здесь. И все эти пафосные стихи о страдании, которому сочувствует весь мир, — только бредни. И даже если тебя не пустят домой — что с того? Ты же не умрёшь с голоду и не останешься без крыши над головой, верно? А про Джастина… всего лишь гнусный слух, распущенный Штанцлером. Не слушай больше грязных придворных сплетен.
Потрясённый Дик Штанцлера решил оставить на потом.
— Но как тогда жить, если всем наплевать? — со слезами в голосе спросил он, понимая, что Манрик прав. На него, Дика, всегда всем было наплевать. Матушку волновал не её сын, а Повелитель Скал, Алва приобрёл себе забавную игрушку, от которой избавился, как только она надоела. А все люди, которые так или иначе встречались Дику на жизненном пути? Разве хоть кому-нибудь из них он смог открыть, что иногда бывает у него на душе? Поделиться мечтами о великой Талигойе, о королеве…
— Хотя Её Величеству, кажется, на меня вовсе не наплевать, — добавил он поспешно.
— Её Величество думает только о себе, Дикон, — жёстко усмехнулся Манрик где-то в темноте. — И мне жаль, что ты угодил в её сети.
— Я не угодил, — обиделся Дик. — И вовсе не сети. Так что же, если нас в мире тысячи тысяч и всем всё равно, то это же…
— Несправедливо, я знаю. Поэтому… ты не представляешь, какое сокровище тот человек, которому не безразлично, что с тобой будет.
— Тебе не безразлично? — уточнил Дик.
— Я не думал, что смогу испытывать какие-то чувства к реальному человеку, а не к тому, кого я сам придумал. Но это случилось.
— Что с тобой будет? — спросил Дик, вспомнив полное холодной ярости письмо тессория. — Отец тебя проклянёт? Лишит наследства?
— Возможно, — равнодушно ответил Манрик. — Он очень не любит, когда что-то идёт вразрез с его планами. А наследства мне и так не слишком много причитается, поэтому не переживай. Будем мы с тобой — двое бездомных…
Дик засмеялся: страшное будущее казалось вовсе не таким пугающим, когда он ощущал тепло сидящего рядом человека.
— Будем просить милостыню или научимся копать землю, поселимся в глуши и будем сажать морковку, — зафыркал он. — Вот потеха-то!
Манрик засмеялся, снова пригладил ему волосы.
— А если серьёзно, то я думаю… — он замолк.
— Что?
— Пойдём на поклон к Ворону. Он поиздевается, но в беде не оставит.
— Откуда ты знаешь?
— Он… не способен на подлость. Не станет добивать. В конце концов, ничего страшного мы не совершили, имперская любовь — не предательство родины.
И Дик заранее проклял тот день, когда ему придётся просить помощи у убийцы собственного отца.
Лежать на камне становилось холодно, он сел, привёл одежду в порядок. Во всём теле ощущалась приятная слабость, и он прижался к плечу Манрика. Хотелось сидеть так и никуда не уходить, чтобы не было никакой войны и вообще ничего не было.
— Я не думал, что ты умеешь так ласково, — пробормотал он, борясь с дремотой.
— Это потому, что мне не всё равно.
Раздалось цоканье копыт, и в пещеру сунулся рыжий козёл.
— Брысь, — сказал Манрик, и козёл послушно исчез. — Ну, Дикон, пойдём? Поздно уже…
Дик поднялся. Они вышли на свет и в наступающих сумерках тщательно осмотрели друг друга на предмет оставленных следов. Козёл уже бодро скакал по дороге в направлении деревни. Там наверняка Алва опять общается с простолюдинами, не брезгуя такой компанией, и ничего не говорит о военных планах. Планах!
— Лео! — взвыл Дик, в два прыжка догоняя спускающегося по ступенькам Манрика. — Совещание!
Они перешли на шаг только в деревне; Манрик на глазах из расслабленного и одурманенного недавним наслаждением превратился в собранного и сурового.
— Ты молчи, всё скажу я, — предупредил он Дика, когда они вошли во двор королевской халупы. Во дворе уже стоял рыжий козёл, а рядом с ним — известная Дику старуха колдунья. Козёл тыкался мордой ей в ухо, словно что-то нашёптывая, и сморщенное лицо колдуньи было потрясённым. Дик почти не обратил на них внимания. Они с Манриком вошли внутрь, и Дик увидел, что они в самом деле опоздали на совещание: на большом столе, вокруг которого сидело высшее командование, были разложены карты, придавленные по краям тарелками с бакранской снедью, а Алва что-то объяснял собравшимся, указывая на одну из карт. Оборвав себя на полуслове, он вопросительно взглянул на вошедших, и под этим взглядом Дику захотелось провалиться сквозь землю.
— Прошу простить, господин Проэмперадор, я заблудился в горах, а Окделл меня разыскивал.
Алва неопределённо повёл рукой и потянулся за бокалом вина.
— Что же, я надеюсь, никто не пострадал?
— Но ведь если все узнают… это будет ужасно, — поделился Дик своим страхом. — Матушка проклянёт меня и не пустит домой. И все будут смотреть, показывать пальцами и говорить, что я совсем как Джастин…
Манрик погладил его по скуле, на ощупь провёл пальцем по губам.
— Разве ты ещё не понял, что миру на тебя наплевать? Никого не интересует, кто ты, что делаешь и с кем спишь. Ты — один из тысячи тысяч, живущих здесь. И все эти пафосные стихи о страдании, которому сочувствует весь мир, — только бредни. И даже если тебя не пустят домой — что с того? Ты же не умрёшь с голоду и не останешься без крыши над головой, верно? А про Джастина… всего лишь гнусный слух, распущенный Штанцлером. Не слушай больше грязных придворных сплетен.
Потрясённый Дик Штанцлера решил оставить на потом.
— Но как тогда жить, если всем наплевать? — со слезами в голосе спросил он, понимая, что Манрик прав. На него, Дика, всегда всем было наплевать. Матушку волновал не её сын, а Повелитель Скал, Алва приобрёл себе забавную игрушку, от которой избавился, как только она надоела. А все люди, которые так или иначе встречались Дику на жизненном пути? Разве хоть кому-нибудь из них он смог открыть, что иногда бывает у него на душе? Поделиться мечтами о великой Талигойе, о королеве…
— Хотя Её Величеству, кажется, на меня вовсе не наплевать, — добавил он поспешно.
— Её Величество думает только о себе, Дикон, — жёстко усмехнулся Манрик где-то в темноте. — И мне жаль, что ты угодил в её сети.
— Я не угодил, — обиделся Дик. — И вовсе не сети. Так что же, если нас в мире тысячи тысяч и всем всё равно, то это же…
— Несправедливо, я знаю. Поэтому… ты не представляешь, какое сокровище тот человек, которому не безразлично, что с тобой будет.
— Тебе не безразлично? — уточнил Дик.
— Я не думал, что смогу испытывать какие-то чувства к реальному человеку, а не к тому, кого я сам придумал. Но это случилось.
— Что с тобой будет? — спросил Дик, вспомнив полное холодной ярости письмо тессория. — Отец тебя проклянёт? Лишит наследства?
— Возможно, — равнодушно ответил Манрик. — Он очень не любит, когда что-то идёт вразрез с его планами. А наследства мне и так не слишком много причитается, поэтому не переживай. Будем мы с тобой — двое бездомных…
Дик засмеялся: страшное будущее казалось вовсе не таким пугающим, когда он ощущал тепло сидящего рядом человека.
— Будем просить милостыню или научимся копать землю, поселимся в глуши и будем сажать морковку, — зафыркал он. — Вот потеха-то!
Манрик засмеялся, снова пригладил ему волосы.
— А если серьёзно, то я думаю… — он замолк.
— Что?
— Пойдём на поклон к Ворону. Он поиздевается, но в беде не оставит.
— Откуда ты знаешь?
— Он… не способен на подлость. Не станет добивать. В конце концов, ничего страшного мы не совершили, имперская любовь — не предательство родины.
И Дик заранее проклял тот день, когда ему придётся просить помощи у убийцы собственного отца.
Лежать на камне становилось холодно, он сел, привёл одежду в порядок. Во всём теле ощущалась приятная слабость, и он прижался к плечу Манрика. Хотелось сидеть так и никуда не уходить, чтобы не было никакой войны и вообще ничего не было.
— Я не думал, что ты умеешь так ласково, — пробормотал он, борясь с дремотой.
— Это потому, что мне не всё равно.
Раздалось цоканье копыт, и в пещеру сунулся рыжий козёл.
— Брысь, — сказал Манрик, и козёл послушно исчез. — Ну, Дикон, пойдём? Поздно уже…
Дик поднялся. Они вышли на свет и в наступающих сумерках тщательно осмотрели друг друга на предмет оставленных следов. Козёл уже бодро скакал по дороге в направлении деревни. Там наверняка Алва опять общается с простолюдинами, не брезгуя такой компанией, и ничего не говорит о военных планах. Планах!
— Лео! — взвыл Дик, в два прыжка догоняя спускающегося по ступенькам Манрика. — Совещание!
Они перешли на шаг только в деревне; Манрик на глазах из расслабленного и одурманенного недавним наслаждением превратился в собранного и сурового.
— Ты молчи, всё скажу я, — предупредил он Дика, когда они вошли во двор королевской халупы. Во дворе уже стоял рыжий козёл, а рядом с ним — известная Дику старуха колдунья. Козёл тыкался мордой ей в ухо, словно что-то нашёптывая, и сморщенное лицо колдуньи было потрясённым. Дик почти не обратил на них внимания. Они с Манриком вошли внутрь, и Дик увидел, что они в самом деле опоздали на совещание: на большом столе, вокруг которого сидело высшее командование, были разложены карты, придавленные по краям тарелками с бакранской снедью, а Алва что-то объяснял собравшимся, указывая на одну из карт. Оборвав себя на полуслове, он вопросительно взглянул на вошедших, и под этим взглядом Дику захотелось провалиться сквозь землю.
— Прошу простить, господин Проэмперадор, я заблудился в горах, а Окделл меня разыскивал.
Алва неопределённо повёл рукой и потянулся за бокалом вина.
— Что же, я надеюсь, никто не пострадал?
Страница 31 из 93
