Мотыльки

Последнее он добавил потому, что испугался: сейчас Манрик разозлится, прогонит его, и всю оставшуюся войну придётся разговаривать с Соной или с рыжим козлом. Но генерал не стал ругаться. Он обнял Дика, осторожно, как будто боялся, что тот его сейчас оттолкнёт, и ровным тоном произнёс:

— Пятно на моей репутации и пятно на репутации герцога Окделла — вещи несопоставимые. Если хотите, можете попроситься обратно к Алве.

— Ещё чего, — обиделся Дик. — Терпеть его насмешки?

— Лучше терпеть мою ругань?

— Зато новые слова узнаю, — проворчал Дик и прижался потеснее. Он не помнил, обнимал ли его кто-нибудь до Манрика, и сидеть в кольце рук в скрывающей смущение темноте было ново, необычно и отчего-то приятно.

— Как тебя домашние называют? — раздался вдруг шёпот совсем рядом с ухом.

— Диконом. А те… тебя?

— Лео, как же ещё, — усмехнулся Манрик. — Спасибо, Дикон.

— За что? — удивился Дик, но ответа не получил. По крайней мере, словами.

Они целовались долго, останавливаясь, только чтобы перевести дыхание. Дику нравились движения напряжённого языка, властно проникшего ему в рот, и он отвечал, как умел, с каждой минутой распаляясь всё сильнее. Казалось, что сейчас можно делать всё, что хочется, и Дик осмелел, расстёгивая крючки генеральского мундира и задирая Манрику рубашку. Почему-то до слёз хотелось ощутить под руками человеческое тело, прильнуть к нему и почувствовать себя живым, свободным и безгрешным.

Манрик снял мундир, расстелил на камне и повалил Дика навзничь. Дик приподнялся на локтях, чтобы привыкшими к темноте глазами посмотреть, что он будет делать.

— Лежать, — шёпотом велел Манрик, и Дик послушно откинулся назад, завёл руки за голову, нащупал противоположный край камня, прошептал в низкий потолок:

— Слушаюсь, господин генерал.

С удивлением он обнаружил, что подчинение не доставляет ему никаких неудобств, даже наоборот. Он закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям: кровь тяжело пульсировала у него между ног, горячий член оказался прижат к прохладному бедру и пачкал его смазкой, губы пересохли, и приходилось постоянно их облизывать, щёки горели огнём. Дик что-то невнятно простонал, когда почувствовал, что его штаны уже расстёгнуты, а от первых прикосновений невольно выгнулся на жёстком камне. Мелькнула мысль, что желание так велико, будто и не было сегодняшней ночи; нужно потом спросить, чья страсть ненасытнее — юноши или мужчины…

Мысль оборвалась: вдруг стало так горячо и мокро, что Дик едва не кончил в ту же секунду. До замутнённого наслаждением сознания не сразу дошло, что происходит.

— Что вы де… делаете? — выдохнул Дик, приподнимаясь на дрожащих руках.

— Тебе не нравится?

— Нравится, но…

— Тогда молчи.

Молчать у Дика не получилось. Было понятно, что Манрик ничего не умеет и ориентируется только на прежний опыт с дамами и собственные ощущения при этом, но всё равно каждое движение его языка заставляло Дика извиваться на камне и тихо вскрикивать. Он не смог бы сказать, сколько времени продолжалось удовольствие; дважды он был на грани — и дважды безжалостная рука сжимала его плоть, не давая сорваться. Дик всхлипывал, о чём-то умолял и метался на сбившемся мундире.

Потом Манрик помог ему улечься на живот и не запутаться в приспущенных штанах. От неожиданно ласковых прикосновений Дик окончательно растерялся, но успокоился, почувствовав на себе приятную тяжесть тела. Он тоже садился верхом на Марианну и знал, что ничего страшного в этом нет. Прикосновение к члену холодного шершавого камня слегка отрезвило его. А если сейчас-то Создатель их и покарает? Что мешает потолку обвалиться и погрести грешников под обломками? Но потолок не обваливался, и Дик отвлёкся на болезненное проникновение. Впрочем, он быстро прекратил шипеть и кусать губы: наслаждение неумолимо брало своё, прогоняя боль, и снова стало непередаваемо хорошо.

— Сомкни колени… пожалуйста… — простонал Манрик, и голос его так прерывался, что Дик даже не сразу понял, что от него требуется. А при следующем же толчке его пронзило такое удовольствие, что он не выдержал: Дик заорал, вцепился в камень и излился себе под живот, содрогаясь в спазмах. Больше он ничего не помнил.

Он очнулся в мягкой ласковой темноте, усталый и опустошённый. Хотелось спать или погрузиться в благословенную темноту навсегда. Дик словно всем телом ощущал окружающий его камень, но от этого странного единения не становилось тревожно — наоборот, спокойно.

— Ты всегда теряешь сознание от избытка чувств? — спросил Манрик, поудобнее устраивая его голову у себя на коленях.

— Не-ет, — ответил Дик, удивляясь тому, как порочно и хрипло звучит его голос. — Просто было очень хорошо… Спасибо.

Они помолчали, слушая глухую каменную тишину. Дик нарушил молчание первым:

— А то, что между нами… это что? Любовь?

Манрик хмыкнул, пригладил ему волосы. Дик зажмурился, чтобы темнота стала окончательной.

— Я не знаю, Дикон, можно ли это назвать любовью. Я к тебе… привязался. Мне без тебя будет плохо.

— Мне тоже, — прошептал Дик. — Поговорить не с кем — и вообще…