Мотыльки

— Ай-а, о-о-о-ойа! — был ответ, сопровождаемый мерными глухими ударами. Дик пошатнулся, ему показалось, что от звуков необычайно сильного старческого голоса у него внутри дрожат невидимые струны. Он предчувствовал каждый удар всем существом, лежащие ничком бакраны то виделись чётче, то двоились в глазах, перья и колокольчики так и мелькали перед его взглядом, горные вершины то ли рушились, сбрасывая с себя надоевшую каменную ношу, то ли жадно впитывали каждый звук, вплоть до его собственного вздоха…

И внезапно всё кончилось.

— Слава молодому господину, сыну Камня, — произнесла старуха на талиг, остановившись перед Диком и глядя на него бесцветными глазами из-под густых бровей. Дик сморгнул, чтобы прогнать наваждение: ему показалось, что перед ним стоит не старуха, а девушка, только почему-то согнувшаяся под тяжким бременем и закутанная в разноцветные куски ткани так, что не было видно фигуру. Когда он пришёл в себя, улица была пуста, и только женщина с вязанкой хвороста спешила куда-то по своим делам.

После этого случая с Диком больше не происходило никаких странностей. Горы будто расцвели после дождя: везде вместо чахлых былинок покачивалась густая мягкая трава, немногочисленные деревья казались выше, а их листва — гуще, и даже камни словно пели, когда Дик поутру бежал через деревню на занятия скалолазанием. Однажды он понял, что не он один заметил изменения. Выйдя с Алвой за околицу, Клаус Коннер тыкал толстым пальцем куда-то вверх и убеждал:

— Господин Прымпердор, разве ж я врать буду? Голая та скала была, что баба в бане, уже несколько лет, сами, небось, видели, ни кустика на ней не росло! А сейчас что?

Дик взглянул на упомянутую скалу и обнаружил, что несколько коз, взбираясь по уступам, щиплют на ней сочную травку.

— Ну и что? — Алва пожал плечами. — Видимо, сильный дождь способствовал росту растений, ничего особенного я не вижу. Нам это только на руку: если у Барсовых Врат творится то же самое, нам будет легче подобраться.

— Дык как же на скале-то? — начал Коннер. — Там земли нет и не было!

Алва взглянул на него, и он замолк.

Дик по-прежнему обдирал руки о верёвки и о поросшие травой скалы, вечерами ждал Манрика или изучал окружающие деревню горы, пытался сочинять сонеты, дышал свежим воздухом, а ночами самозабвенно и покорно ложился в постель, подставлялся ласкам и учился ласкать сам.

В густой траве быстро завелись полчища бабочек, мотыльков и светлячков, и Дик, изредка останавливая взгляд на ярком пятнышке крылышек среди прохладной зелени, размышлял о своей и чужой хрупкости, о войне, о смерти — и дышал, торопился жить, зная, что случайная пуля вполне может оборвать его бессмысленный, но прекрасный полёт.

— А вы расцвели, юноша, — заметил однажды Алва. — Свежий воздух определённо пошёл вам на пользу.

Дик посмотрел на него и не увидел проклятого Ворона, убийцу Эгмонта Окделла. Перед ним на нагретом солнцем камне сидел красивый усталый мужчина, на плечи которого легла ответственность за исход войны.

— Зачем вы это сделали? — неожиданно для самого себя спросил Дик.

— Сделал что? Выражайтесь яснее, юноша, я, видимо, неспособен постичь всю высоту полёта вашей мысли.

— Зачем вы согласились стать Проэмперадором? Зачем вам эта война?

Алва взглянул на него как на умалишённого.

— Лучше войны только вино и женщины, и то не всегда, — нравоучительно сказал он. — И разве вы не знаете, какое наслаждение — убивать врагов?

Раньше Дик поверил бы ему, но не теперь.

— Радоваться чужой смерти будет только душевнобольной или идиот, — припомнил он давнишний разговор с Манриком. — Вы не похожи ни на того, ни на другого.

Алва, прищурившийся было на солнце, открыл один глаз.

— Разве, юноша? Вам мало свидетельств моего безумия?

— Вы притворяетесь! — безапелляционно заявил Дик. — Это и младенцу ясно!

Алва посмотрел на него и ничего не сказал, а Дик возвышался над ним, словно скала, в ожидании ответа.

— Даже если бы я хотел всё изменить, я не в силах этого сделать, — наконец ответил Алва, глядя куда-то вдаль. — Ступайте, юноша.

— Вы хотя бы раскаиваетесь в том, что убили моего отца? — неизвестно зачем спросил Дик. Почему-то это казалось ему очень важным: если Алва раскаивается, значит, не всё ещё потеряно.

— А если бы он убил меня, он бы раскаивался?

— Он не мог вас убить, он хромал! — взвился Дик, на секунду отринув спокойствие, которым проникся за эти дни.

— На линии это не имеет значения, юноша. Я считаю разговор бессмысленным, — Алва поднялся с камня, отвёл волосы с лица, кивнул Дику и направился в деревню лёгкими бесшумными шагами.

Дик остался стоять с гулко бьющимся сердцем. Он понимал, что Алва не солгал, но тем труднее было в это поверить. Где-то далеко раздался глухой шум обвала. Дик пошатнулся и побрёл наугад по склону.

— Я так и знал, что ты здесь.

Факел мазнул рыжим по стенам маленькой пещерки, по камню, по Дику, который уже успел за это время срастись с бакранским алтарём…