Мотыльки

— Я здесь, — не поворачиваясь, безжизненно ответил Дик. Ему казалось, что он навсегда закрыт в маленьком склепе, что нет никакого выхода, а камни вокруг словно помертвели.

— Что он тебе сказал?

— Ты знал, что мой отец был убит на линии?

Манрик вздохнул, пристроил факел меж камней у входа и подошёл.

— Это все знали. По всей видимости, кроме тебя одного.

Дик почувствовал позади себя тепло и откинулся назад, прижимаясь к Манрику, который тут же его обнял, словно боялся потерять.

Они молчали несколько минут или часов — Дик не смог бы точно сказать, он закрыл глаза и считал удары своего сердца, но всё время сбивался.

— Почему? — наконец произнёс он. Манрик понял; он, в отличие от Алвы, многое понимал из того, что Дик не мог или не хотел сказать.

— Чтобы тебе было легче его убить?

— Но я не хочу его убивать, — возразил Дик.

— Значит, друзьям твоей семьи придётся поискать кого-нибудь другого, — спокойно ответил Манрик, начиная тихонько укачивать его в объятиях. — Потому что они поставили на то, что ты не умеешь мыслить самостоятельно и сделаешь всё, что тебе скажут.

— Я умею, — обиделся Дик.

— Теперь — да. Но вот только они об этом ещё не знают.

Дик думал, что сейчас произойдёт то же, что случилось здесь несколько дней назад, но он ошибся. Факел потрескивал, сунутый между камней, и озарял пещерку, приманивая ночных бабочек. Дик с Манриком сидели обнявшись, и Манрик говорил, постепенно открывая Дику то, что он раньше не мог или не хотел понять.

Так Дик, например, узнал всё про поединок Эгмонта Окделла и Алвы.

— Ты уверен, что не было другого выхода?

— Ты бы хотел, чтобы твой отец умер на эшафоте?

И Дик задумчиво качал головой; свет отражался в его глазах, а тьма стояла за спиной.

Он узнал и о том, как те, кто клялся Эгмонту в верности, отступились от него в самый ответственный момент.

— Я ещё в Лаик знал, что с Валентином нужно держать ухо востро, — ворчал Дик, чтобы за недовольством скрыть боль. — Он, оказывается, весь в отца.

— Но зачем Дриксен и Гайифе нападать на Талиг? — восклицал он несколькими минутами позже. — Им что, своих земель мало?

И, приоткрыв рот в изумлении и хмурясь от гнева, выслушивал, что, оказывается, никто рядом не заинтересован в сильном соседе, будь то Талиг или Талигойя.

Потом он словно ослабел от обрушившегося на него знания, прильнул к Манрику и задремал, не в состоянии никуда идти. С его ресниц падали жгучие слёзы. Ему было плохо.

После обвала рано или поздно любая скала залечивает раны: обдуваемая ветром, поросшая травинками, с ютящимися по её склонам деревцами, она стоит, совершенно преображённая, но всё равно та же самая.

Дик, проснувшись в палатке, чувствовал себя точно так же, как эта скала. Воспользовавшись отсутствием Манрика, он достал его бритвенный прибор, взял зеркало и долго рассматривал себя, поворачиваясь то так, то эдак. Из зеркала в тонкой оправе на него смотрел серьёзный юноша с тёмно-серыми глазами и загорелым обветренным лицом. Дик искал в этом лице признаки порока — и не находил, искал признаки мудрости — но их не было тоже. Впрочем, он не очень понимал, как они должны выглядеть, и вскоре оставил бесплодное занятие.

Прошёл день, потом другой; ничего не менялось, но Дик чувствовал, что его, словно скалу, обвевает тёплый, но сильный ветер, уносит пылинку за пылинкой, обтачивает, превращая во что-то иное, — не то, что было раньше. И Дик с затаённым интересом и слабым испугом прислушивался к себе. Он уже не боялся своего тела и своих желаний, он знал всё то, о чём ему должен был рассказать отец, — а рассказал любовник. Он целыми днями видел только небо и землю, и это было правильно; он с ловкостью взбирался по скалам и был, как и многие, готов к штурму крепости; он стал сильнее и даже обнаружил, что немного подрос. Ему легче давался ранний подъём по утрам и занятия фехтованием: Манрик не язвил и не орал, а терпеливо объяснял и показывал приёмы, и Дик перестал бояться утоптанной площадки и сжиматься, допустив ошибку.

Война приближалась, и Дик знал, что скоро спокойствие подготовки взорвётся криками, болью и смертью. По ночам он часто просыпался, чтобы послушать дыхание Манрика: он был уверен, что генерал не останется в стороне от штурма, что его гордость не позволит ему отсиживаться в штабе, а значит, ему грозит опасность.

Времени оставалось всё меньше и меньше, оно текло, как течёт с вершин гор мелкая россыпь камней, увлекая за собой всё новые и новые камни, и наконец обрушилось на Дика тучей приказов, обязанностей, суетой и хлопотами.

— Наступление завтра вечером, — сказал Манрик, привычно сбросив перевязь на койку. — Ты боишься?

Дик зачем-то подкрутил фитиль лампы и, только когда огонёк выровнялся, ответил:

— Герцогу Окделлу не пристало бояться.

— Конечно, как я мог забыть, — фыркнул Манрик, но Дик уже хорошо разбирал его интонации и мог сказать, что он встревожен.