Мотыльки

Дик дёрнул полог и на мгновение замер. Масляная лампа горела едва-едва, освещая почти пустую бутыль из-под касеры и лицо Манрика, на котором играли жутковатые от слабого огонька тени. Генерал подпёр подбородок кулаком, чтобы его глаза оказались на одном уровне с пламенем, и не отрываясь смотрел на танцующий оранжевый язычок и бестолково бьющегося о стекло мотылька. Он, казалось, даже не заметил, что не один. От этого стало жутко. Матушка говорила, что пьянство — страшный грех, и Дику до сих пор казалось, будто в пьяных вселяется сам Леворукий. Как с ними справляться, он не знал тем более.

— Господин генерал? — тихо позвал он, осмелившись сделать шаг к столу.

Манрик медленно поднял на него мутные ввалившиеся глаза.

— Пшёл вон, — произнёс он заплетающимся языком и снова уставился на пламя.

— Это я, Окделл, — на всякий случай оскорбился Дик, понимая между тем, что сам в таком состоянии с лёгкостью бы спутал Создателя с Чужим.

— Тем более вон, — повторил Манрик и бессмысленно моргнул. Глаза у него слезились от лампы, и блестящая дорожка медленно скользила по щеке… от лампы ли?

Дик присмотрелся и почувствовал, как у него по позвоночнику бегут мурашки. Не выдержав больше, он и в самом деле бросился вон, миновал разведённый солдатами костёр, подбежал к коновязи и наткнулся на Алву, который как раз привязывал грозно храпящего Моро.

— Что с вами, юноша? — лениво поинтересовался маршал. — Вы увидели призрак? Откуда бы ему здесь взяться?

— Там… Манрик, — выдавил Дик.

— Прекрасно, к нему я и иду.

— Плачет.

— Вы ничего не путаете? С вашей наблюдательностью — я бы не удивился.

Дик помотал головой.

— Он пьян, как… как… В общем, очень пьян.

— Идёмте, — сказал Алва уже другим тоном, и Дик не смог не подчиниться.

Манрик сидел в той же позе и не обратил на них никакого внимания. Окинув взглядом всю диспозицию, Алва велел Дику закрыть вход поплотнее. Тот повиновался и на всякий случай не стал приближаться.

Алва пьяных не боялся, раз сам умел пить и не пьянеть. Он подошёл, сел напротив генерала и поярче подкрутил в лампе фитиль. Манрик непроизвольно зажмурился, поднял голову и уставился на маршала так, как будто впервые видел.

— В-вот… — с трудом произнёс он. — Опять в-вы мн-не… мер-ре… мерещитесь?

— Мерещусь, — совершенно серьёзно кивнул Алва. — Не беспокойтесь, Леонард, на самом деле это вовсе не я.

Навострив уши, Дик слушал безумный разговор. Он почему-то забыл, что у генерала есть ещё и имя.

— Ненавиж-жу, — кривясь, прошептал Манрик и икнул. — Всех в-вас ненавижу… И Ок-делла, и Ф-феншо… в-выскочку… И в-вас, Алва, н-ненавиж-жу…

Алва, пододвинув к себе бутылку, со скучающим видом щёлкал по ней ногтем.

— Позвольте спросить, за что?

Генерал покачнулся, прикрыл глаза рукой. Жест его выглядел пародией на похожий жест Алвы, но маршал этого, казалось, не заметил.

— З-за то, что… что… ща… ща… счастливые… ненавижу… — Манрик грязно выругался, но Алва был невозмутим. — А мне… хоть бы кто… с-с-слово сказал… доб-брое…

Казалось, генерал постепенно трезвеет, по крайней мере, язык у него уже не так заплетался и некоторые слова можно было разобрать сразу:

— И зачем я в это в-ввязался?

— Зачем ввязались? — на полном серьёзе поинтересовался Алва.

— П-папаша застав-вил… я каждый раз думаю… вот сейчас ему скаж-жу… что не надо мне ничего… ни п-перевязи… генеральской… он меня м-маршалом сделать хочет… и каждый раз молчу… куда мне идти? Я с-средний — и то повез-зло…

Дик подошёл поближе и примостился на койке, не осознавая, что смотрит на пьяного Манрика с ужасом и жалостью.

А тот продолжал говорить, раскачиваясь взад-вперёд и прикрывая глаза рукой, то и дело срываясь на сиплый шёпот. О том, как ему больно, когда он слышит за спиной насмешки, как стыдно, когда он не может сдержаться, орёт и ругается в ответ. Как досадно, что ему никогда ничего не удавалось, кроме, разве что, стихов, да кому же их показать, если нет друзей? А братья и отец тогда окончательно решат, что он ни на что не годится, — и с радостью разделят между собой его наследство. Как ему надоело в армии, как бессмысленно и страшно убивать, как он год за годом привык сразу показывать людям, что от него не надо ждать ничего хорошего, — да и так никто не ждал…

Манрик давился словами, прикрывал лицо, но пьяные слёзы всё равно стекали по щекам и висли на подбородке. Дик смотрел заворожённо, с ужасом, отвращением и постыдным любопытством, — и не мог оторваться.

Наконец поток откровений иссяк, и тогда Алва ожил. Мягко поднялся, подхватил Манрика и, почти не напрягаясь, перетащил на койку. Знаком велел стащить с генерала сапоги. Дик повиновался, не смея роптать, а Алва наклонился, чтобы накинуть одеяло, да так и замер. Дик вытянул шею и обнаружил, что генерал цепляется за Алву, пытаясь притянуть поближе.

— П-пожалуйста… вы ведь не откажете… во сне можно…