Начало 90-х годов 19-го столетия для жителей Вятской губернии выдалось непростым. Два подряд неурожайных года сильно ударили по достатку крестьянских хозяйств, а двинувшаяся летом 1891 г. по Волге и Каме эпидемия тифа грозила выкосить все трудоспособное население. Чтобы помочь жителям края государство стало выдавать всем нуждающимся беспроцентные «хлебные ссуды». Полученное зерно м.б. потратить на посев или на пропитание; государство никак не ограничивало крестьян в этом вопросе, что, конечно же, явилось немалым подспорьем для нуждающихся людей.
78 мин, 24 сек 1303
При этом обвинитель вызвал в суд 105-летнего Иванцова, того самого деда, что повествовал о нападении вотяков на него и его семью в 1842 г. Разумеется, сделано это было не без умысла: допрашивать такого свидетеля было крайне нелегко (в силу банальных причин: плохого слуха и замедленной реакции при ответе), выставить его в смешном свете, либо лгуном значило продемонстрировать неуважение к старости и даже если бы Карабчевскому удалось полностью дезавуировать показания Иванцова обвинение всегда могло бы объяснить возникшее недоразумение большим возрастом свидетеля. Дескать, что вы хотите, ведь это ж столетний дед!
Но, разумеется, не этими и им подобными приёмами обвинение собиралось бить защиту наповал — это всё-таки была тактика процесса, помимо которой требовалось некое глобальное, стратегическое решение. И оно было найдено. Если точнее — организовано, подстроено.
Идеальным решением с точки зрения прокуратуры, гарантированно отправлявшим вотяков в каторжные работы, представлялось добровольное сознание обвиняемых. Его, однако, за все прошедшие годы получить так и не удалось. Конечно, полиция, используя тюремных осведомителей, могла бы организовать дело так, будто кто-то из «стукачей» подслушал саморазоблачительный рассказ кого-то из вотяков и поспешил донести об этом властям, но подобному доносу была грош цена — присяжные заседатели вряд ли бы ему поверили. Поэтому полиция пошла на более тонкую комбинацию.
Василий Кузнецов, единственный русский из числа обвиняемых, через некоторое время после вынесения второго обвинительного приговора был выпущен на свободу с обязательством явиться в полицию по первому требованию. Удивительная милость, что и говорить, особенно, принимая во внимание как тяжесть обвинения, так и строгость назначенного Кузнецову наказания (10 лет каторжных работ). Однако, как показали дальнейшие события, полиция так просто милостивой не бывает.
Во время одного из посещений Кузнецовым местного трактира «Медовые ключи» к нему подсел какой-то нищий, из тех, кого в дореволюционной России называли перехожими людьми, бродяга-богомолец, живущий подаянием«Христа ради». Нищий разговорился с Кузнецовым, выпил с ним стопочку водки, затем вторую. Более не пили…
А через несколько дней в Вятской окружной прокуратуре появился исключительный по своей важности документ: протокол допроса причётника Богоспасаева, в котором последний рассказывал, как своими ушами слышал от Василия Кузнецова рассказ об убийстве Конона Матюнина. Именно он, Богоспасаев, и был тем нищим, что подсел в трактире к обвиняемому. Это с ним Кузнецов выпил водки — и простодушно всё рассказал! И Богоспасаев — чистая душа!— не смог умолчать об услышанном.
Это было то звено, которого так недоставало обвинению. Теперь можно было с полным основанием утверждать, что признание по крайней мере одного из обвиняемых всё же существовало и тому был свидетель. Нормальный, с точки зрения суда, свидетель — ни уголовник, ни полицейский, бродяга, правда, ну дак, что ж с того!
Ссылка на показания Богоспасаева тут же попала в очередную редакцию обвинительного заключения по делу о «мултанском жертвоприношении», а сам он был задержан до суда Вятке. Обвинение рассматривало его как одного из важнейших своих свидетелей.
Третий судебный процесс по сильно затянувшемуся делу «старомултанских вотяков» открылся в маленьком городке Мамадыше, расположенном в 130 км. от Казани, 28 мая 1896 г. Председательствовал на процессе, проходившем с участием присяжных заседателей, член Казанского окружного суда Завадский, обвинение поддерживали товарищ прокурора Казанской судебной палаты (суда 2-й инстанции) Симонов и товарищ прокурора Сарапульского окружного суда Раевский, тот самый, что стоял у самых истоков расследования. Защищали обвиняемых присяжные поверенные Дрягин и Карабчевский.
В принципе, фактический материал, которым оперировало обвинение, по сравнению с предыдущими судами изменился ненамного: добавилось разве что показание Богоспасаева об услышанном им признании Кузнецова. Но уже тут у обвинения вышла серьёзная осечка: Карабчевский напомнил присяжным, что Богоспасаев в этом деле далеко не случайный свидетель, не человек со стороны; ещё в 1892 г. он допрашивался прокуратурой как человек, лично знакомый с убитым Матюниным. Это действительно было так — Богоспасаев познакомился с Матюниным за несколько дней до гибели последнего, в связи с чем и был официально допрошен. Можно было счесть простой случайностью то обстоятельство, что один и тот же человек с интервалом в почти 4 года возникает в этом расследовании, но освобождение Кузнецова из-под стражи выглядело вовсе неслучайным. Уж не для того ли его отпустили из тюрьмы, чтобы к нему в трактире подсел Богоспасаев?
Но, разумеется, не этими и им подобными приёмами обвинение собиралось бить защиту наповал — это всё-таки была тактика процесса, помимо которой требовалось некое глобальное, стратегическое решение. И оно было найдено. Если точнее — организовано, подстроено.
Идеальным решением с точки зрения прокуратуры, гарантированно отправлявшим вотяков в каторжные работы, представлялось добровольное сознание обвиняемых. Его, однако, за все прошедшие годы получить так и не удалось. Конечно, полиция, используя тюремных осведомителей, могла бы организовать дело так, будто кто-то из «стукачей» подслушал саморазоблачительный рассказ кого-то из вотяков и поспешил донести об этом властям, но подобному доносу была грош цена — присяжные заседатели вряд ли бы ему поверили. Поэтому полиция пошла на более тонкую комбинацию.
Василий Кузнецов, единственный русский из числа обвиняемых, через некоторое время после вынесения второго обвинительного приговора был выпущен на свободу с обязательством явиться в полицию по первому требованию. Удивительная милость, что и говорить, особенно, принимая во внимание как тяжесть обвинения, так и строгость назначенного Кузнецову наказания (10 лет каторжных работ). Однако, как показали дальнейшие события, полиция так просто милостивой не бывает.
Во время одного из посещений Кузнецовым местного трактира «Медовые ключи» к нему подсел какой-то нищий, из тех, кого в дореволюционной России называли перехожими людьми, бродяга-богомолец, живущий подаянием«Христа ради». Нищий разговорился с Кузнецовым, выпил с ним стопочку водки, затем вторую. Более не пили…
А через несколько дней в Вятской окружной прокуратуре появился исключительный по своей важности документ: протокол допроса причётника Богоспасаева, в котором последний рассказывал, как своими ушами слышал от Василия Кузнецова рассказ об убийстве Конона Матюнина. Именно он, Богоспасаев, и был тем нищим, что подсел в трактире к обвиняемому. Это с ним Кузнецов выпил водки — и простодушно всё рассказал! И Богоспасаев — чистая душа!— не смог умолчать об услышанном.
Это было то звено, которого так недоставало обвинению. Теперь можно было с полным основанием утверждать, что признание по крайней мере одного из обвиняемых всё же существовало и тому был свидетель. Нормальный, с точки зрения суда, свидетель — ни уголовник, ни полицейский, бродяга, правда, ну дак, что ж с того!
Ссылка на показания Богоспасаева тут же попала в очередную редакцию обвинительного заключения по делу о «мултанском жертвоприношении», а сам он был задержан до суда Вятке. Обвинение рассматривало его как одного из важнейших своих свидетелей.
Третий судебный процесс по сильно затянувшемуся делу «старомултанских вотяков» открылся в маленьком городке Мамадыше, расположенном в 130 км. от Казани, 28 мая 1896 г. Председательствовал на процессе, проходившем с участием присяжных заседателей, член Казанского окружного суда Завадский, обвинение поддерживали товарищ прокурора Казанской судебной палаты (суда 2-й инстанции) Симонов и товарищ прокурора Сарапульского окружного суда Раевский, тот самый, что стоял у самых истоков расследования. Защищали обвиняемых присяжные поверенные Дрягин и Карабчевский.
В принципе, фактический материал, которым оперировало обвинение, по сравнению с предыдущими судами изменился ненамного: добавилось разве что показание Богоспасаева об услышанном им признании Кузнецова. Но уже тут у обвинения вышла серьёзная осечка: Карабчевский напомнил присяжным, что Богоспасаев в этом деле далеко не случайный свидетель, не человек со стороны; ещё в 1892 г. он допрашивался прокуратурой как человек, лично знакомый с убитым Матюниным. Это действительно было так — Богоспасаев познакомился с Матюниным за несколько дней до гибели последнего, в связи с чем и был официально допрошен. Можно было счесть простой случайностью то обстоятельство, что один и тот же человек с интервалом в почти 4 года возникает в этом расследовании, но освобождение Кузнецова из-под стражи выглядело вовсе неслучайным. Уж не для того ли его отпустили из тюрьмы, чтобы к нему в трактире подсел Богоспасаев?
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 22 из 25
