Мултанское жертвоприношение

Карабчевский переключил внимание суда со слов свидетеля на его личность, а этого ни обвинители, ни сам Богоспасаев, видимо, никак не ожидали. Последний растерялся и пошёл на попятную, заявив, что не помнит, что же именно говорил ему Кузнецов, поскольку был сильно пьян. И на адресованный ему вопрос зачем же он говорил то, в чём сам неуверен? Богоспасаев простодушно пожал плечами: «Так, просто балябал!» («Городил вздор», — охарактеризовал впоследствии показания Богоспасаева Карабчевский). Это «просто балябал» выбило из колеи обвинение, которое никак не ожидало конфуза одного из важнейших своих свидетелей. Обвинитель Раевский бросился объяснять, что, дескать, Богоспасаева отыскали полицейские урядники, узнав, что тот на всех углах рассказывает о«сознании вотяков об убийстве Матюнина», что в прокуратуре лишь записали его показания и пр., но усилия помощника прокурора вряд ли достигли цели: ощущение того, что суд стал свидетелем банальной «подставы», позорно провалившейся полицейской провокации, было слишком сильно.

Важным моментом процесса стало экспертное выступление А. Верещагина, фактически оппонировавшего профессору Смирнову в его историко-этнографической экспертизе по делу. Верещагин совершенно справедливо указал на то обстоятельство, что все рассказы о вотяцких жертвоприношениях людей всегда делались с чужих слов: никто никогда не встречался ни со свидетелем таковых действий, ни с их участником, никто никогда не слышал признательных показаний жрецов, совершающих ритуальные убийства. Наконец, никто никогда не находил останков ритуально казённых людей. Всё это придаёт рассказам такого рода характер мифа, предания, повествующего о событиях, быть может, и реальных, но отдалённых большим числом лет. Поскольку вотяки довольно часто совершают жертвоприношения животных, то и человеческие жертвования, будь они реальными, приносились бы довольно часто; во всяком случае, за те 400 лет, что Россия владела этими землями должно было бы накопиться очень много вполне достоверных примеров такого рода закланий. На самом же деле этого нет. На этом основании Верещагин сделал вывод о том, что вотяки покончили с практикой человеческих жертвоприношений ещё до включения их народа в состав русского государства.

Касаясь конкретных обстоятельств «мултанского дела», эксперт заметил, что «злого бога Акташа», требующего по мнению обвинения, человеческой жертвы, сарапульские вотяки вовсе не знают; у них существует культ Киреметя. Но жертвоприношение Киреметю осуществляется в лесу или на болоте; во всяком случае не так и не там, как об этом рассказывал обвинению арестант Голова. Жертвоприношение подразумевает не только убийство, но и извлечение сердца, лёгких и печени жертвы с последующим их зажариванием и поеданием; считается, что злой бог вкушает жертвенную пищу устами своих адептов. Поэтому совершенно непонятно, почему убившие Матюнина вотяки не извлекли его печень, важнейший жертвенный орган.

Эксперт несколько вышел за рамки узкой экспертизы, посвящённой верованиям вотяков, и сказал о том, что на самом деле, по его мнению, могло случиться с Матюниным. Верещагин рассказал суду о существовании среди русских крестьян весьма древнего поверья, согласно которому, если эпилептику во время припадка отсечь голову, то любая эпидемия тут же прекратится. Эксперт напомнил, что в 1892 г. по Волге и Каме шёл тиф; не в этом ли крылась истинная причина гибели Матюнина? С путником на тропе случился припадок падучей болезни и другой человек, вспомнивший о поверьи, решил отсечь ему голову, дабы избавить тем самым всю округу от тифа. А через несколько часов, возможно, и дней, другой путник здраво рассудил, что полиция начнёт мучить своими розысками всех жителей подряд и решил направить сыск в сторону вотяков, имитировал жертвоприношение, вынув из груди сердце и лёгкие.

Выступление Верещагина произвело сильное впечатление на суд, дав толчок продолжительной дискуссии о том, какой срок мог разделять моменты отсечения головы, т. е. наступления смерти, и извлечения внутренних органов. В конце-концов восторжествовала точка зрения Минкевича, производившего вскрытие трупа Матюнина, считавшего, что от времени убийства до извлечения внутренних органов не могло пройти более 12 часов (поскольку при развившемся трупном окоченении раздвинутые края рассечённого торса не смогли бы вернуться в исходное положение и деформация спины и груди была бы сразу заметна).