Начало 90-х годов 19-го столетия для жителей Вятской губернии выдалось непростым. Два подряд неурожайных года сильно ударили по достатку крестьянских хозяйств, а двинувшаяся летом 1891 г. по Волге и Каме эпидемия тифа грозила выкосить все трудоспособное население. Чтобы помочь жителям края государство стало выдавать всем нуждающимся беспроцентные «хлебные ссуды». Полученное зерно м.б. потратить на посев или на пропитание; государство никак не ограничивало крестьян в этом вопросе, что, конечно же, явилось немалым подспорьем для нуждающихся людей.
78 мин, 24 сек 1306
Возникла полемика в суде также и по поводу того, были ли рядом с телом следы крови. Акт осмотра места обнаружения трупа не давал ответа на этот вопрос; собственно, потому и возникла версия о переносе трупа Матюнина из другого места. Однако, Карабчевский заявил, что ему доподлинно известно о том, что кровь рядом с телом была, при составлении акта некоторые свидетели указывали на неё приставу Тимофееву и даже несли тому окровавленные ветки и щепки, которые полицейский забросил подальше и прогнал свидетелей. Примечательно, что обвинение не стало оспаривать этотм момент и не потребовало вызова свидетелей, способных подтвердить слова адвоката. Данное обстоятельство указывает на то, что обвинители прекрасно знали, как обстояло дело в действительности, и сознавали правоту адвоката.
Пожалуй, кульминацией процесса можно считать перекрёстный допрос пристава Тимофеева, в ходе которого выяснилось, что в ночь с 4 на 5 мая 1892 г. (т. е. именно тогда, когда вотяки по мнению обвинения убивали Конона Матюнина) пристав находился в Старом Мултане. Он проезжал через село и остановился для ночёвки в «казённой квартире», особой избе, название которой говорит само за себя. По иронии судьбы — вот уж настоящая ирония! — это строение находилось рядом с домом Моисея Дмитриева; в саду последнего, напомним, стоял «родовой» шалаш, где, якобы, был замучен Матюнин. Расстояние между шалашом и«казённой избой», измеренное Карабчевским при посещении села, составило 10 метров. Ночь была тёплой и пристав, разумеется, спал с открытыми окнами. Он не слышал ни криков убиваемого человека, ни лая собак, привлечённых запахом крови, ни запаха поджариваемых на костре внутренностей. Возможно ли это на расстоянии всего десяти метров от костра? Конечно, возможно, но только в одном случае — если не было в ту ночь в «родовом шалаше» ни Матюнина, ни сырой человеческой крови, ни зажаренных в огне костра сердца и лёгких. Неожиданно для самого себя пристав Тимофеев сделался главным свидетелем защиты…
Разумеется, случившееся не было экспромтом. О том, что пристав был проездом в Старом Мултане Карабчевский узнал ещё до суда. Ни на первом, ни на втором процессах защита не допрашивала пристава по этому поводу, поскольку ничего не знала об этом совпадении. До него докопался Карабчевский, благодаря чему и смог буквально взорвать изнутри всё обвинение. Но помимо безусловной удачи адвоката для нас здесь важен и нравственнный аспект произошедшего: пристав 4 года молчал об обстоятельствах, фактически снимавших все подозрения с обвиняемых. Его дважды вызывали в суд, приводили к присяге и он всякий раз, якобы, «забывал» упомянуть о том маленьком нюансе, что в ночь убийства ему довелось, оказывается, находиться всего в 10 метрах от предполагаемого места преступления. Что можно сказать о совести этого человека? А ведь в силу своего служебного положения он был призван защищать справедливость, ограждать от произвола невинных…
В своей заключительной речи Николай Платонович Карабчевский указал на существование ещё одного серьёзного довода в пользу версии об убийстве Матюнина именно в лесу, а не в деревне. Протокол осмотра места обнаружения трупа зафиксировал факт нахождения под его правым плечом пряди ровно срезанных светло-русых волос. Обвинение признавало эти волосы принадлежащими покойному, поскольку было известно, что Матюнин имел длинные, до плеч, прямые русые волосы. Но никто не задавался вопросом как ровно отрезанная прядь могла оказаться под плечом трупа, найденного на тропе? Очевидно, что такая находка могла иметь место только в одном случае — если отрезание головы было произведено непосредственно на том месте, где осталось лежать тело. Другими словами, голову Конону Матюнину рубили не в Старом Мултане, а прямо на лесной тропе; острый топор убийцы рассёк не только шею, но и волосы, прядь которых так и осталась под воротником азяма.
Совещание присяжных заседателей, на которое они удалились 4 июня 1896 г., длилось всего 50 минут. Спорить им фактически было не о чем. Все обвиняемый были оправданы и освобождены из-под стражи в зале суда.
Историческое предание гласит, что профессор Смирнов, покидая зал суда, обескураженно произнёс, что ныне он верит в совершаемые вотяками ритуальные убийства даже больше, чем перед вторым процессом. А в воспоминаниях Анатолия Фёдоровича Кони есть любопытный фрагмент о том, как приехавший в Петербург обвинитель вотяков Раевский с негодованием рассказывал сенатским чиновникам о «вакханалии прессы» и грозился«явиться к обер-прокурору, дважды кассировавшему справедливый приговор» (т. е. к Кони). Кони ждал ретивого помощника прокурора, чтобы поговорить с ним и о роли прессы в общественной жизни, и об этике поведения обвинителя в уголовном процессе. К сожалению, Раевский к Кони так и не пришёл и разговор между ними так и не состоялся. Об этом нам остаётся только посожалеть, поскольку, этим людям было что сказать друг другу.
Пожалуй, кульминацией процесса можно считать перекрёстный допрос пристава Тимофеева, в ходе которого выяснилось, что в ночь с 4 на 5 мая 1892 г. (т. е. именно тогда, когда вотяки по мнению обвинения убивали Конона Матюнина) пристав находился в Старом Мултане. Он проезжал через село и остановился для ночёвки в «казённой квартире», особой избе, название которой говорит само за себя. По иронии судьбы — вот уж настоящая ирония! — это строение находилось рядом с домом Моисея Дмитриева; в саду последнего, напомним, стоял «родовой» шалаш, где, якобы, был замучен Матюнин. Расстояние между шалашом и«казённой избой», измеренное Карабчевским при посещении села, составило 10 метров. Ночь была тёплой и пристав, разумеется, спал с открытыми окнами. Он не слышал ни криков убиваемого человека, ни лая собак, привлечённых запахом крови, ни запаха поджариваемых на костре внутренностей. Возможно ли это на расстоянии всего десяти метров от костра? Конечно, возможно, но только в одном случае — если не было в ту ночь в «родовом шалаше» ни Матюнина, ни сырой человеческой крови, ни зажаренных в огне костра сердца и лёгких. Неожиданно для самого себя пристав Тимофеев сделался главным свидетелем защиты…
Разумеется, случившееся не было экспромтом. О том, что пристав был проездом в Старом Мултане Карабчевский узнал ещё до суда. Ни на первом, ни на втором процессах защита не допрашивала пристава по этому поводу, поскольку ничего не знала об этом совпадении. До него докопался Карабчевский, благодаря чему и смог буквально взорвать изнутри всё обвинение. Но помимо безусловной удачи адвоката для нас здесь важен и нравственнный аспект произошедшего: пристав 4 года молчал об обстоятельствах, фактически снимавших все подозрения с обвиняемых. Его дважды вызывали в суд, приводили к присяге и он всякий раз, якобы, «забывал» упомянуть о том маленьком нюансе, что в ночь убийства ему довелось, оказывается, находиться всего в 10 метрах от предполагаемого места преступления. Что можно сказать о совести этого человека? А ведь в силу своего служебного положения он был призван защищать справедливость, ограждать от произвола невинных…
В своей заключительной речи Николай Платонович Карабчевский указал на существование ещё одного серьёзного довода в пользу версии об убийстве Матюнина именно в лесу, а не в деревне. Протокол осмотра места обнаружения трупа зафиксировал факт нахождения под его правым плечом пряди ровно срезанных светло-русых волос. Обвинение признавало эти волосы принадлежащими покойному, поскольку было известно, что Матюнин имел длинные, до плеч, прямые русые волосы. Но никто не задавался вопросом как ровно отрезанная прядь могла оказаться под плечом трупа, найденного на тропе? Очевидно, что такая находка могла иметь место только в одном случае — если отрезание головы было произведено непосредственно на том месте, где осталось лежать тело. Другими словами, голову Конону Матюнину рубили не в Старом Мултане, а прямо на лесной тропе; острый топор убийцы рассёк не только шею, но и волосы, прядь которых так и осталась под воротником азяма.
Совещание присяжных заседателей, на которое они удалились 4 июня 1896 г., длилось всего 50 минут. Спорить им фактически было не о чем. Все обвиняемый были оправданы и освобождены из-под стражи в зале суда.
Историческое предание гласит, что профессор Смирнов, покидая зал суда, обескураженно произнёс, что ныне он верит в совершаемые вотяками ритуальные убийства даже больше, чем перед вторым процессом. А в воспоминаниях Анатолия Фёдоровича Кони есть любопытный фрагмент о том, как приехавший в Петербург обвинитель вотяков Раевский с негодованием рассказывал сенатским чиновникам о «вакханалии прессы» и грозился«явиться к обер-прокурору, дважды кассировавшему справедливый приговор» (т. е. к Кони). Кони ждал ретивого помощника прокурора, чтобы поговорить с ним и о роли прессы в общественной жизни, и об этике поведения обвинителя в уголовном процессе. К сожалению, Раевский к Кони так и не пришёл и разговор между ними так и не состоялся. Об этом нам остаётся только посожалеть, поскольку, этим людям было что сказать друг другу.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 24 из 25
