Я вот как думаю — для всего на свете было и есть свое время! Вот даже взять эти твои рассказы страшильные, ничего же из просто так не бывает, из пустоты не выпрыгивает. Всякой твари иль человеку какому, худому и доброму тоже есть свое время и место. Когда все по своим местам находится, тогда и жизнь ладится, и мир вокруг приятственный и полезный. Ты главное не чини худа вокруг, да и живи себе, ни о чем не беспокоясь.
6 мин, 28 сек 11526
Ну, вот это все я тоже лично у Никулина узнавал, из первых уст, как говорится. Пригнал, значит, он стадо, сам бдит, за каждой коровкой глаз да глаз, да и пастушонка в этот раз с собой взял. Прошел уж, значит, самый день жаркий, к вечеру дело снова. А мальчонке батька его наказал веток березовых нарезать на веники в баню, со свежими листочками-то. Ну вот, лазит тот в подлеске, выбирает самые сочные, да вдруг как заорет: «Дядя, дядя, сюда скорей!» Пастух к нему бегом, на голос. Добежал, значит, к лесу, нашел пастушонка. Тот ему пальцем кажет, в чащу. А тама белеет что-то, да шевелится. Ну, Никулин сразу обрадовался, понял, что коровки нашлись. Уж вытащили из бурелома бедных — обе как после зимы голодной — худые и понурые. Бока и спина все ободраны, а у одной рог отломан. Но признал пастух своих буренок, те самые это потеряхи.
Однако недолго радовался пастух возвращению пропажи, дня через три сразу пять коров исчезли! Он, само собой, сразу в тот буерак, где в прошлый раз обнаружились буренки — пусто тама. Так и не нашлись уже эти пять. Потом через недельку еще три коровы, а потом еще, и еще. И уже ни одна животина не вернулась. На Никулина, говорят, смотреть страшно было, весь понурый и мрачный ходил. На работу, в поле, как на каторгу шел. Уж мужики и дозоры устраивали с ружьями, по два-три человека ходили в поле с пастухом, но все без толку, уходили коровки, будто сквозь землю. А большето народу и не отправишь, некому, страда ведь, все на работах заняты.
Ну а потом уж, когда счет пропавшим головам пошел на второй десяток, подключилась и милиция. Изводили пастуха допросами, сами с ним ходили на выпас, обыски проводили у местных. Ничего не нашли. На Никулина доказательств никаких, а других подозреваемых у них и не было. Списали, наверное, дело на хворь какую коровью, да и закрыли. Пастуха уволили, как я уже сказывал, а остатки стада раскидали по другим колхозам, чай не свое личное.
Так вот ты еще послушай, что Никулин-то мне сказывал. Уж после третьей пропажи он пошел к бабке одной. Ну, была такая бабка у них в деревне, «знала» она, лечила там заговорами да травками. Вот, пошел он к ней, мол, помоги бабушка, вишь, какая беда творится. Та выслушала его, про мужика того, про коров пропадающих и рассказала:«То дела лесного духа, уж он это был, приходил к тебе знакомиться. А вина в пропажах твоя, не договорился с хозяином при встрече-то. Коли ты бы ему в ноги поклонился, да подарков предложил, он бы и смилостивился над тобой. А еще бы и под защиту стадо взял бы, от зверей и болезней охранял. А ты на него хлыстом, дурень! Вот в ранешнее время у нас пастух Егор Трофимыч кажный год, по весне, собирал корзинку для лешака, хлеба свежего из печи, сала с чесноком, яиц вареных там, да еще отрез ситцевый на платье хозяйке лесной. Вот так и дружили. С тех пор, видать, ему не до нас было, а тут вернулся, проведать свои владения. А ты ступай, теперича ничего уж не поделаешь, сказал половину, значит столько и возьмет. А те первые две коровки, видать, не понравились, вот и вернул!».
Вот и ходил наш Никулин мрачный, зная, что заберет леший свое. Говорил, что тайком собирал гостинцев, да носил с собой, прощения хотел попросить. Но хозяин леса так больше и не вышел к нему.
Однако недолго радовался пастух возвращению пропажи, дня через три сразу пять коров исчезли! Он, само собой, сразу в тот буерак, где в прошлый раз обнаружились буренки — пусто тама. Так и не нашлись уже эти пять. Потом через недельку еще три коровы, а потом еще, и еще. И уже ни одна животина не вернулась. На Никулина, говорят, смотреть страшно было, весь понурый и мрачный ходил. На работу, в поле, как на каторгу шел. Уж мужики и дозоры устраивали с ружьями, по два-три человека ходили в поле с пастухом, но все без толку, уходили коровки, будто сквозь землю. А большето народу и не отправишь, некому, страда ведь, все на работах заняты.
Ну а потом уж, когда счет пропавшим головам пошел на второй десяток, подключилась и милиция. Изводили пастуха допросами, сами с ним ходили на выпас, обыски проводили у местных. Ничего не нашли. На Никулина доказательств никаких, а других подозреваемых у них и не было. Списали, наверное, дело на хворь какую коровью, да и закрыли. Пастуха уволили, как я уже сказывал, а остатки стада раскидали по другим колхозам, чай не свое личное.
Так вот ты еще послушай, что Никулин-то мне сказывал. Уж после третьей пропажи он пошел к бабке одной. Ну, была такая бабка у них в деревне, «знала» она, лечила там заговорами да травками. Вот, пошел он к ней, мол, помоги бабушка, вишь, какая беда творится. Та выслушала его, про мужика того, про коров пропадающих и рассказала:«То дела лесного духа, уж он это был, приходил к тебе знакомиться. А вина в пропажах твоя, не договорился с хозяином при встрече-то. Коли ты бы ему в ноги поклонился, да подарков предложил, он бы и смилостивился над тобой. А еще бы и под защиту стадо взял бы, от зверей и болезней охранял. А ты на него хлыстом, дурень! Вот в ранешнее время у нас пастух Егор Трофимыч кажный год, по весне, собирал корзинку для лешака, хлеба свежего из печи, сала с чесноком, яиц вареных там, да еще отрез ситцевый на платье хозяйке лесной. Вот так и дружили. С тех пор, видать, ему не до нас было, а тут вернулся, проведать свои владения. А ты ступай, теперича ничего уж не поделаешь, сказал половину, значит столько и возьмет. А те первые две коровки, видать, не понравились, вот и вернул!».
Вот и ходил наш Никулин мрачный, зная, что заберет леший свое. Говорил, что тайком собирал гостинцев, да носил с собой, прощения хотел попросить. Но хозяин леса так больше и не вышел к нему.
Страница 2 из 2
