Мы все из Бюллербю

Сразу за изгородью начинается густой лес. Ночью в лесу всегда таинственно, даже если эта ночь совсем светлая. И тихо, потому что птицы уже спят. И сладко пахнет деревьями и цветами. Мы в первый же раз, как перелезли, собрали по девять разных цветочков.

Вы, наверно, замечали, что смеяться больше всего хочется, когда нельзя. Нам стало смешно, как только мы влезли на изгородь. А мальчишки ещё и нарочно смешили нас.

— Анна, смотри, вляпаешься в навоз! — сказал Боссе.

— Откуда тут… — начала Анна и вспомнила, что говорить тоже нельзя.

Мы тихонько захихикали, а мальчишки засмеялись во все горло.

— Ха-ха-ха! Нам можно смеяться, а вам нельзя! — сказал Лассе.

— А то ваше гадание не будет считаться!

Мы захихикали сильнее. Мальчишки бегали вокруг и щекотали нас, что рассмешить ещё пуще.

— Убе-либу-бели-мук! — крикнул Лассе.

Тут уж мы не выдержали, хотя это было ни капли не смешно. Я сунула в рот носовой платок, но смех вырвался из меня тонким писком. И самое удивительное, что нам расхотелось смеяться, как только мы в последний раз перелезли через изгородь. Мы очень рассердились на мальчишек, что они испортили нам гадание.

Однако цветы под подушку я все-таки положила. Там были лютик, незабудка, подмаренник, колокольчик, ромашка, камнеломка, солнцецвет и ещё два цветочка, названия которых я не знаю. Но никакой жених мне не приснился. Наверно, потому что мальчишки нас рассмешили.

А замуж за Улле я все равно выйду!

Однажды пастор из Большой деревни устроил праздник в честь своего дня рождения и пригласил на него всех жителей Бюллербю. Кроме детей, конечно. Только взрослых. И дедушку. Тетя Лизи очень расстроилась. Она думала, что не сможет поехать из-за Черстин. Ведь Черстин всего полтора года, и её ещё нельзя оставлять одну. Но мы с Анной сказали, что охотно понянчим Черстин, потому что решили стать нянями, и чем раньше мы начнем упражняться, тем лучше.

— А вам обязательно упражняться на моей сестре? — недовольно спросил Улле.

Он и сам был бы не прочь понянчиться с Черстин, но ему в тот день предстояло доить коров и кормить кур и свиней.

Тетя Лизи, конечно, обрадовалась, а мы ещё больше. Я ущипнула Анну за руку и сказала:

— Как хорошо, правда?

А Анна ущипнула меня и сказала:

— Скорей бы они уехали!

Но взрослые копаются очень долго, когда надо ехать в гости. Все, кроме дедушки. Дедушка был готов уже в шесть утра, хотя они собирались выехать не раньше десяти. Дедушка надел свой черный костюм и красивую рубашку. И как только дядя Эрик запряг лошадь, дедушка сел в коляску, хотя тетя Грета ещё надевала свое самое нарядное платье.

— Дедушка, ты любишь ездить в гости? — спросила Анна.

Дедушка ответил, что любит, но мне показалось, что не очень, так как он вздохнул и добавил:

— О-хо-хо! Что-то уж очень часто приходится ездить в гости!

Тогда дядя Эрик сказал, что последний раз дедушка ездил в гости пять лет тому назад, ему грех жаловаться.

Наконец папа, дядя Эрик и дядя Нильс тронули лошадей и взрослые уехали.

Тетя Лизи сказала, что чем дольше мы будем гулять с Черстин, тем лучше она будет себя вести. В полдень мы накормим её обедом, который надо всего лишь разогреть, а потом уложим спать.

— Ой, как интересно! — воскликнула Анна.

— Да, — сказала я.

— Я решила, что стану няней, когда вырасту, это уже точно!

— Я тоже, — сказала Анна.

— Ведь ухаживать за детьми очень просто. Если говорить с ними спокойно и ласково, они будут тебя слушаться. Я читала в газете.

— Само собой разумеется, что с детьми надо говорить спокойно и ласково, — согласилась я.

— Я читала, что есть люди, которые кричат на детей. Но тогда дети становятся непослушными, — сказала Анна.

— Кто же станет кричать на такую крошку? — сказала я и пощекотала Черстин за пятку.

Черстин сидела на одеяле, разостланном на траве, и смеялась. Она очень хорошенькая. У нее выпуклый лобик и голубые глазки. И уже восемь зубов — четыре сверху и четыре снизу. Они похожи на рисовые зернышки. Говорить Черстин ещё не умеет. Она говорит только «Эй! Эй!». Но, может быть, каждый раз это означает что-нибудь другое, мы не знаем.

У Черстин есть коляска, на которой её катают. Анна предложила:

— Давай её покатаем!

Я согласилась.

— Идем, моя деточка, идем, моя Черстин, — сказала Анна и стала сажать Черстин в коляску.

— Черстин поедет гулять!

Анна говорила очень спокойно и ласково, как и следует разговаривать с маленькими детьми.

— Садись, вот так тебе будет хорошо!

Но Черстин не захотела садиться. Ей хотелось стоять, она прыгала и говорила: «Эй! Эй!» Мы испугались, что она упадет.

— По-моему, её надо привязать, — сказала я.

Мы взяли толстую веревку и привязали Черстин к коляске. Когда Черстин обнаружила, что не может встать, она заревела на всю округу. Из хлева примчался Улле.

— Что вы делаете? Зачем вы её бьёте? — закричал он.

— Ты с ума сошел! Никто её не бьет! — сказала я.

— Если хочешь знать, мы разговариваем с ней спокойно и ласково.

— Смотрите у меня! — пригрозил Улле.

— Пусть делает что хочет, тогда она не будет плакать.