На измене

Ну вот — опять на измене.

Только не думай… (Господи, попусти меня!) … о кролике с отрезанными веками.

Легко сказать… Вот, вот, он опять появится, глядя красными немигающими глазами, круглыми, расковырянными, и потому ужасными.

Трется об ногу, как кошка.

УУУУУЙДИ!

Смотрит. Смотри, смотри напоследок… а глаза скоро засооохнут, мрааазь… Нечем будет укуренных людей пугать… Глаза были страшными, черными, воспаленными. Пустыми. Скоро и этого не будет. Поморщатся глазоньки, сдуются… Там, куда он уйдет, не нужны глаза.

Неожиданно он понял кролика. Бедняга, он пришел за жалостью. Не за страхом. Ему самому страшно, так страшно, что и представить нельзя. И жаль своих глаз, которые еще недавно были яркие и блестящие, а скоро подернутся мутной пленкой и не смогут смотреть… — Бедный… Бедненький… Промой глаза-то. К луже подойди, голову засунь и поморгай… Блин, тебе и моргать нечем… Ты только скажи, зачем ты ко мне по укурке приходишь?Так я скоро скажу наркотикам нет… Кого ты потом пугать будешь?

«А кролик не виноват, — подумал он, — это просто волшебная конопля. Еще пару раз и я сам стану кроликом с отрезаными веками. А он уйдет в отставку.» Смех. Он булькал внутри, истерически толкался, рвался наружу, через широкую глупую улыбку.

Ему были подвержены все. Кроме одного.

— Опять с кролем безглазым базарит. ТОВАРИЩИ, ЭТО ИЗМЕНА!

— Пошлем его за пивом. За пивом, за пивом, запивом, ца-ца, ля-ля-ля-ля… — запели они шлягер Куда? за пивом?? В ТОТ ДОМ? НЕХОЧУ!! Он поглотит меня, не хочу, не надо… Толчок в спину. Дверь: хлоп. Смех.

За что?… В магазине пахло сыростью. Во рту появился вкус мела.

У него всё похолодело внутри. Стены шевелились, едва заметно колебались и сдвигались — сантиметр за сантиметром.

Сантиметр за сантиметром они приближались к нему.

Он поежился и подошел к прилавку.

За ним стояла женщина лет тридцати. У нее был пустой взгляд. Все кончено: робкие ухаживания, посиделки на скамеечке на коленях у любимого, песни в ночную темноту. Любимый превратился в бухарика, а скамейка в остывшее брачное ложе. Бывает.

— Что ищем?-спросила она. Рот ее оказался дырой в пустоту. Она была лишь тонкой, просвечивающей оболочкой.

— Вы знаете, у вас нет рта. То есть губы есть, а рта нет… эээ… четыре пива.

Четыре бутылки звякнули о прилавок. Четыре гранаты старого образца. Такие, с ручкой, похожей на горлышко бутылки.

У, сука. Одна оболочка от нее осталась, а еще выделывается… Да нет, это бутылки. Это я гоню.

Он взял бутылки и вышел, напоследок сказав этим гнусным хищным стенам:

— Х… вы меня достанете.

Кролик доверчиво терся о его ногу. Он очень боялся, что его бросят, что из магазина никто не выйдет. А если выйдет, то опасливо ускорит шаг, воровато оглядываясь.

— Куда же я без тебя, дурачок? Ты же мой глюк, не чей-то… Кролик благодарно посмотрел на него тухлыми глазами. У него была мокрая мордочка. Он плакал от страха, от беззащитности, от безысходности… Он понимал, что теряет все, понимал, что медленно умирает. И никто не видит его слез. Впрочем и его самого никто не видит. Такое тоже бывает.

— Никому мы с тобой не нужны, — сказал он кролику жалостливо и проникновенно.

И они пошли. Бок о бок. Куда-то вдаль, во тьму.

И ночь окутывала их, густая, таинственная… Два никому не нужных существа, один из которых даже не существовал.